Хаидэ
Шрифт:
— Расскажи тойрам сейчас. Пока все мужчины матери-горы собрались вместе. Расскажи, какими вы были когда-то. Еще до того, как грабили разбитые корабли и воровали стада у соседей.
Нартуз кивнул и пошел через толпу к платформе, хлопая по плечам расступающихся тойров, что скалились и тоже били его по спине, одобрительно покрикивая.
— Уведите белых, — приказал парням, — да ножи не прячьте.
И, утвердившись в центре платформы, оглядел мужчин, что садились на пол, поджимая или разбрасывая ноги, подтягивали к себе бочонки и, передавая друг другу, все-таки хлебали выкаченное жрецами пиво.
—
… - Когда горы по весне закрывали цветущие амигдалы, племя тойров владело лучшими пастбищами и стадами…
Хаидэ шла по извилистому коридору, ступая следом за Жнецом. Впереди неторопливо шел Пастух следом за парой тойров, что освещали дорогу факелами, держа в руках широкие ножи. Целитель отставал всего на шаг, ступая с ней в ногу, и при каждом их общем шаге коробка с тварью плотнее прижималась к рубахе на спине.
Ткач и Охотник двигались следом за ними, и замыкал шествие Видящий, погруженный в свои мысли. Позади мерно топали парни Бииви, гордые заданием, несли факелы, держали наготове ножи и взблескивающие лезвиями топорики.
А за спиной стихал мерный голос Нартуза, повествующий о прошлом.
Глава 53
В углу капало и Тека, сидя на маленьком табурете, время от времени поднимала голову и морщилась. Звуки были привычными и обычно она их не слышала. Но сейчас, когда тяжелые занавеси тщательно укрывали вход, а за ними — она знала, накрепко заперта сырая деревянная дверь, капель мешала слушать, что делается там, в лабиринтах и переходах, куда ушел Кос и куда уже дважды уходил люб Ахатты. Второй раз ушел давно и все не возвращался, велев никому не открывать, только ему или Косу на условный стук.
Она потрепала по лохматой голове Бычонка, и когда тот задрал чисто умытое личико, улыбаясь, потянулась через его плечо и погладила темный затылок Мелика. Сын Ахатты спал, свернувшись на старом ковре и притянув к груди коленки, закутанные в длинную рубаху. Маленький свет падал на кончик носа и полукружия черных ресниц. Другой светильник висел у самой постели, медленно вертясь на длинных шнурах. И Теке казалось, Ахатта просыпается, светлея худым лицом, и снова засыпает, погружаясь в сон, как в темноту. Рядом лежал маленький князь, дергал голыми ножками и мирно лопотал, разговаривая сам с собой.
Тека прижала к боку Бычонка и вздохнула. Не нравилось ей, что Мелик тут, совсем недалеко от матери. А ну как проснется и запросит сына себе. Или Тека задремлет, а высокая сестра поднимется, подхватит мальчика на руки, глянет ему в глаза своими, темными, блестящими. И отрава перекинется от матери к сыну, проторит дорожку, свяжет их невидимой темной ниткой, и высосет из Мелика жизнь. Скорее бы вернулся кто из мужчин. Лучше бы Кос — живой, здоровый. Нет, пусть лучше Пень, вон какой стал, глаза спокойные, холодные, лицо строгое. Хоть и улыбается, когда глядит на детей.
Бычонок потяжелел, уронил толстые ручки, засопел тихо. Тека, покачиваясь, забормотала
Потом Пень пришел с Косом, велел ему женщин сторожить. И чтоб те никуда, отсюда. И после вместе ушли, оставили их с детворой и ушли. А там что-то…
Кос ушел, будто не мог остаться. Глянул на Теку, провел рукой по голове сына и больше не оглянулся даже. Плечи расправил и все, нет его.
Круглое лицо умелицы стало хмурым и одновременно покорным. С тех пор как появился в горе чужак с синими глазами и светлым лицом, мужчины стали меняться. И Тека понимала, вспоминая подсказки в узорах ковров, которые никто прочитать не умел, кроме самых лучших умелиц — так тому быть, потому что мужчина, который состоит из живота да торчала — это не мужчина, а так, пес, который таскает по берегу рыбьи кишки, рыча, чтоб другой не отобрал. С кем говорил чужак, те вроде становились лицом светлее и ростом повыше. Совсем незаметно. Но Тека видела. И оно ладно бы…Главное ей, чтоб Кос, когда поумнеет, не убежал в новую жизнь, от нее. Любовь дело такое — сегодня есть она, а через денек и кончилась. Когда мужчина — пес, ему наготовишь вкусного, постель согреешь, рубаху покрасивее, он и будет рядом сидеть. А если стал человек, там кнутов много, бывает, сам не хочет, а идет куда-то, делает что-то.
— Хаи…
Тека вздрогнула и, быстро перебирая ногами, повернулась вместе с табуреткой, чтоб заслонить от постели спящего Мелика. Ахатта сидела, сжимая в кулаках собранное на коленях платье, смотрела перед собой блестящими глазами. Повторила, прислушиваясь:
— Хаи? Хаидэ!
— Тише, тише, сестра, ты поспи. — Тека сглотнула и улыбнулась, по-прежнему неудобно перекосив спину.
— Я слышала…
— Приснилось тебе. Скор люб твой придет, и Косище с ним. Поспи.
Ахатта разжала кулаки, ложась навзничь. И Тека перевела дух, усаживаясь удобнее. Чутко слушала, как дыхание женщины становится тихим и мерным. И почти задремала сама, когда от постели снова раздался женский голос. Подняла голову, всматриваясь. Ахатта лежала с закрытыми глазами, свет плавал по высоким скулам, делая их еще резче. Худые пальцы бродили по груди, дергая шнурки на вырезе платья.
— Как мне жить? Вот мой дом, тут были мы с Исмой. Тут жила бы я, и кормила сына. Где он? Как жить, если даже смотреть не смогу я на своего мальчика?
Задавая тихий вопрос, она смолкала, будто слушая кого-то в своей голове. И продолжала спрашивать, не обращаясь к Теке. Та кивала, настороженно следя — не откроются ли черные глаза сестры.
— Надо просить жрецов, — в голосе Ахатты прозвучала удивленная уверенность. Будто она дивилась, как раньше не пришел ей в голову такой простой ответ.
Тека беспомощно пошевелила губами.
— Они меня изменили, пусть изменят обратно. А я никуда не уйду, останусь. Вот твой сын, Хаи, я буду заботиться. И мой вырастет рядом. Да…