Хаидэ
Шрифт:
Казым прислонился к покатой колючей стенке, напряженно глядя на легкие пряди облаков, плавающие в послеполуденном небе. Что ж он один тут…
Внизу, в просторном подземелье, Тека брела по тропе, таща на руках Торзу и понукая мальчишек, что косолапили впереди. Сердце болело за Коса, и спиной она чутко прислушивалась, боясь услышать что страшное. А глазами зорко следила, чтоб Мелик и Бычонок не убежали в кусты. Мелик тут был, как дома, видно, не зря высокая мать его Ахатта бегала
Она посмотрела на световой столб, который еле заметно окрашивался золотом уходящего на закат солнца, и передернула плечами. Сегодня им тут ночевать. А что дальше, и вовсе неясно. Про варак и мутов каждая умелица знала, но знания эти старые, пришли с начала времен, кто поймет, что в них правда, а что приплелось от пересказов. Говорили, вараки в свет не идут. Потому можно выскочить наружу и от острых зубов убежать. А если снаружи ночь? Пойдут ли вараки в открытую ветрам степь? Или останутся под защитой каменных стен и потолков? И еще вот про злые слова и мысли. Говорили бабки, плохое подумав про врага, можно вараку в него кинуть. Ну так оно и делается сейчас там. А еще говорили, после они уж кусают всех подряд, а все потому что плохих мыслей в каждом человеке полно. И варака скачет на плохое, будто на запах гнилого мяса. А может, скачут-то они просто на живых человеков?
Она ухватила Мелика за рубашку, останавливая его у размытого края текущего сверху света.
— Погодь. Ты погодь, сына. Глазки у вас сонные. Вон полянка, давай там и посидим.
Толкнула детей вперед и, оглядываясь на жужжащую пустоту, села у большого сутулого валуна, облегченно вздыхая, положила на траву Торзу и прижала к бокам повалившихся на мягкое мальчишек.
— Покушать если хотите, то плохо. Каши нет. Ничего нету. Чуть молока дам, но вас двое, да вон какие у меня большие цари, что вам с моего молока. А младший, его надо мамке, она накормит. Посидим. Может, поспите, а?
Замолкая и снова приговаривая утешительные слова, она прислушивалась к тому, что делалось в пещере. Ахатта исчезла, и где же теперь искать ее? Неужто пошла в совсем тайное логово? Неужто и ей — Теке, туда идти?
— Уж вы поспите, — поспешно повторила, — может и сама придет, мамка-то.
Обняла притихших детей за плечи и, покачивая, уставилась перед собой настороженными небольшими глазами, сведя широкие брови.
Хаидэ приходила в себя, чувствуя, как плавает отдельно от нее пустая легкая голова и тонкий стебелек шеи вот-вот порвется, отпуская ее в небо. Как пух одуванчика. В небо…
Открыла глаза, с усилием, казалось — если отвлечется, сами закроются снова. Небо? Оно такое… такое серое. С длинными полосами красного света. Небо?
Моргнула раз, другой. В серую пелену, закрывая странное небо, вплыли со всех сторон белые лепешки лиц, от одной протянулся к щеке плетеный канат, царапнул кожу холодным концом. Хаидэ широко
Она вскочила, сжимаясь и выстреливая себя в разные стороны, отбивая рукой чье-то лицо, хватая белую косу и накручивая на сжатый кулак.
И осталась лежать, шевеля губами и переводя глаза с лица Ткача на лицо Видящего.
— Пора снять это тряпье. Теперь ей не нужна одежда. И не будет нужна никогда.
Она поняла сказанное. Чужие руки легли на горло и грудь, еще одна схватила щиколотку, стягивая штанину. Перестав рваться внутри, женщина притихла, холодно дожидаясь, когда силы на самом деле вернутся.
И вдруг все ползающие по ней руки остановились. Исчезли лепешки лиц, превращаясь в вытянутые, почти звериные профили.
— Теперь вас пятеро, белые пастухи.
Исчезли и профили, утягиваясь вверх, оставляя перед глазами складки белых одежд с истрепанными подолами. Хаидэ скосила глаза, стараясь не шевелиться. Силы возвращались, кровь толчками приливала к сердцу, прокатывалась через него, кидалась в руки и ноги, уже достигая кончиков пальцев. Надо подождать, чтоб вскакивая, не свалиться мешком.
— Я пришла к вам шестой, владыки. Нет, первой.
Хаидэ медленно повернулась на голос, вслед за мелькнувшими подолами. Приподняла голову, жадно глядя в узкую щель между стоящих к ней спинами мужчин. Каменный табурет, плоскость тяжелой столешницы. И над ней, еле видная в пространстве между плеч двух жрецов — смуглая щека, обрамленная черными прядями. Княгиня села, помогая себе руками, отползла к самой стене, прислоняясь к ней спиной. Согнула ноги, твердо упирая ступни в мягкий ковер.
Жрецы стояли, повернувшись к сиденьям. И напротив, положив руки на столешницу, сидела Ахатта, на месте жреца Пастуха. Темные глаза смотрели прямо и без страха. На худом лице бродила неясная усмешка.
— Ты? Ты посмела занять место белого Пастуха?
Видящий оглянулся на остальных, расхохотался, хлопнув себя по бокам. Жрецы послушно поддержали смех.
— Свернем тебе шею! — Охотник шагнул вперед и встал, оглядываясь на Видящего.
— Конечно, — согласилась Ахатта, — можете. Вы мужчины, хоть и растеряли силу в холе и лени, а я еще слаба телом. Но вы боитесь соединить свои мысли с моими.
Подняла руки над столом, раскрывая ладони. Обвела жрецов взглядом и усмехнулась уже открыто.
— Боитесь.
Видящий, улыбаясь, кивнул.
— Игры всегда приятны. Особенно те, что заканчиваются моей победой.
Прошел к столу и уселся напротив Ахатты, поднимая раскрытые ладони.
— Чего же вы ждете?
Жрецы, взглядывая то на женщину, то на Видящего, молча расселись по своим местам. Поднялись белые ладони над повисающими складками широких рукавов. Руки смыкались и закрывались глаза, разглаживались лица, становясь одинаковыми.