Хаидэ
Шрифт:
Умелица хмыкнула и села рядом, поправляя юбку на круглых коленях.
— Про тварей, да. Расскажу. А ты вот скажи сперва, сестра моей сестры, вы две бабы, и победили белых? Эк силы в вас, получается, много.
— Нет, Тека. Мы были не одни. Мужчины держали нас своими сердцами. И любовью.
Лицо Теки потемнело.
— А мой Кос, ушел, чертяка, — горестно пожаловалась она и сдвинула подол, чтоб рядом уселась Ахатта, — люблю его сильно, и очень боюсь, прям сердце плачет, а ну как сожрут его там, в пещерах.
Ахатта прислонилась к круглому плечу и погладила Текину коленку. Обе вздохнули. И молча стали смотреть, как напрочь проснувшиеся
Нуба скакал до рассвета, пригибаясь к шее черного жеребца, и следом, встряхивая дымчатой гривой, бежала отдохнувшая Цапля. День плавно набирал силу, крича птицами и волнуя сухие травы порывами ветра. Яркий, безоблачный день.
Ночью, когда заснул во второй раз, сны не пришли, и под резкий лай степного шакала, он проснулся, как и хотел, перед утром. Позвал коней и, затоптав костер, двинулся дальше, внимательно оглядывая степь и одновременно прислушиваясь к тому, что происходило внутри него. Время скручивалось в тугой клубок, сминая в кулаке события, и то, что раньше приходило в ночных снах, могло прийти днем. Если что-то случится, пока он скачет, нужно суметь услышать даже тихий шепот в голове или в сердце. И услышав, попытаться помочь.
На нем были охотничьи штаны из вытертой замши, и такая же просторная рубаха. Когда «Ноуша» Даориция встала в первом порту на побережье Эвксина, он сам выбрал себе одежду, подыскивая такую, что похожа была на старую, которую носил когда-то в степи, живя в племени. И с трудом найдя вещи подходящего размера, облачился, с грустным удовольствием переносясь памятью в прошлое. Демон Иму сослужил ему еще одну службу, одевая душу панцирем безмыслия уберег сердце от ежедневных воспоминаний. Степь лежала рядом, за городскими стенами полисов, оттуда шли белые облака или темные тучи, заслоняющие полнеба. Оттуда пахло печальной полынью и смешанными запахами пряных трав, роняющих наземь семена. А тут, в полисах, так же светились вытертые тысячами шагов мощеные мостовые, так же летали в распахнутых окнах светлые занавеси, треплемые морскими ветрами, как тогда, в Триадее, где он черной тенью жил в доме Теренция.
Сейчас, сжимая сильными коленями атласные бока жеребца, он стал прежним Нубой и казалось ему, княжна сидит за спиной, обхватив его руками, прижимается щекой к рубахе, и радуясь быстрой скачке, кричит, понукая его и коня:
— Быстрее, Нуба!
Все сошлось вновь. Степь, и черный конь, несущий черного всадника в походной одежде.
В норе, под корнями вывороченного ураганом дерева, ползали, перелезая друг через друга, толстые лисята. Самый смелый выбрался наружу, сел, растопыривая непослушные лапы. Прянул маленькими острыми ушами. И завизжал, когда лапа матери сшибла его обратно под корни. Большая лисица с обвисшим животом и набухшими сосками, заслоняя детенышей, тихо рычала, слушая над головой рассыпчатый громкий топот. И жмурила желтые глаза, вспоминая увиденное: черный великан, пригнув широкие плечи к шее коня, скалит зубы в кривом рту, щуря на полуденное солнце единственный сверкающий глаз. А за плечами вьется короткий плащ, хлопая по могучей спине.
Когда солнце скатилось за спину всадника, и тень побежала впереди коня, Нуба остановился, натягивая поводья. Не умолкая, скрипели сверчки, жаворонки быстро перебирали клювами бусинки песен, трепеща крыльями в чистом безоблачном небе. Ветер шевелил макушки трав на пологих холмах. А впереди черной
— Ты верно приведешь меня, Брат? — Нуба похлопал коня по шее. И замер, чутко слушая. Ему вдруг показалось, края степи заворачиваются, охватывая место, где стояли кони. Травы тянулись вверх, в небо, чиркая колосьями по синеве. А с земли неясный шепот спросил что-то. Нуба наморщил лоб, силясь понять, жалея, что не спит, не смотрит сон, который можно растолковать, перебирая одно видение за другим. Но шепот остался неясным, лишь интонация, когда он повторился, говорила — сперва невнятно и низко, будто птица, летящая над землей, а потом, перед тем как смолкнуть — резко рванулась высь и исчезла, обгоняя жаворонков.
— Я с тобой, моя княжна, — вполголоса проговорил Нуба, обращая к далеким горам лицо. И повторил громче, бросая голос вперед, туда, куда направлялся — всегда с тобой, Хаидэ.
С тихим вздохом степь замерла и медленно вернулась на место, распластываясь к краям, где небо упиралось в землю синими плоскими лапами.
Нуба постоял еще немного. Но вокруг шумела обычная степная жизнь. И он двинулся дальше, поскакал, не переставая тревожно прислушиваться.
Три женщины стояли у высокой грубо узорчатой двери из потемневшего от времени дерева.
— Снаружи-то засов, сама сказала, — Тека тронула рукой железные петли.
Хаидэ, прижимая к груди сына, подошла ближе. Она и забыла, ведь тойры заперли их!
— Там Абит, — спокойно сказала Ахатта, — он открыл, я знаю.
— Ахи, — княгиня посмотрела на подругу с осторожной жалостью, — о чем ты?
— Ладно, — согласилась та, коротко улыбнувшись, — пусть по-старому, там Убог. Хаи, он ушел с Косом и, конечно, не бросил нас. Может быть, ждет за дверью.
Она уверенно положила руку на блестящее железо.
— Стой! — Хаидэ схватила ее руку, — подожди. Надо все решить.
Тека закивала, придвигаясь.
Хаидэ, собираясь с мыслями, посмотрела на нетерпеливое лицо Ахатты.
— Скажи, Ахи, ты любишь тойров?
— Люблю? — Ахатта от неожиданности рассмеялась.
— Любить их? Да если б не Тека, днями и ночами проклинала бы, считая дни в ожидании, когда последний тойр умрет!
Умелица отпустила Бычонка и уперла руки в бока, топнула ногой под широкой юбкой.
— Тека! — Хаидэ повернулась, — а ты бывает ведь, злишься на свою сестру Ахатту?
— Вот да! Сейчас прямо злюсь, я вот скажу…
— Нам нельзя выходить, — княгиня обвела женщин серьезным взглядом, — вы понимаете? Нельзя! Если хоть капля злобы будет на сердце, мы не пройдем мимо варак.
— Можно подумать, Хаи, ты сама чиста! — вскинулась Ахатта, становясь рядом с Текой.
Хаидэ кивнула.
— Об этом и говорю. Ты украла моего сына, меня изгнали из племени, я стала бродягой, и пережила много всякого. Я могу обвинить тебя. А Тека имеет право злиться на меня, я принесла смуту в горы. Ведь так, матерь Тека?
Она замолчала, пристально глядя на обеих. Ахатта кусала губы, вспыхивая лицом, а Тека супила густые брови и шевелила губами.
— Мы не сумеем, если будем перебирать обиды в голове. И никто не поможет нам. В этом — никто. Душа каждой — ей и принадлежит. Тека, сколько идти от медовой пещеры до выхода из горы?
— Шагов за тыщу, верно, — Тека неопределенно помахала в теплом воздухе рукой, — ступеньки там еще, и переходы. Я проведу, к хорошей дырке, которая на закат. Ежели быстро пойдем, до вечерней зари вылезем наповерх…