Хаидэ
Шрифт:
Но Убог, старательно думая, не нашел нужных слов и просто сказал ей:
— Люба моя, жена.
Тронул грязный рукав. Ахатта отвернулась. И увидела жрецов.
На выступе правого склона они стояли, укрытые тенью, а солнце, взойдя, очерчивало гору резким светом, делая тень еще чернее. Но белые одежды тускло светили, и казалось, гора щерит зубы — шесть клыков на черном лице.
Ахатта медленно встала, прижимая мальчика непослушными руками и не чувствуя своего лица. Казалось, не сможет и сказать, так омертвели губы. Потому молча шагнула вперед, вздымая подолом легкую золу догоревшего костра.
—
— Иди за мной. Молчи, — губы все же шевелились и, прерывисто вздохнув, она медленно двинулась по высокой траве к подножию горы, пытаясь собрать беспорядочно скачущие в голове мысли. Топая следом, Убог, ничуть не испугавшийся шестерых, напомнил ей:
— Я сильный. И меч у меня. Стрелы.
— Держишь?
— Того, толстого. С краю.
Женщина перевела дыхание. Он верно сообразил. Даже если выскочат из тайных пещер тойры, помчатся к ним, жрец-Пастух умрет раньше. И они там сверху, конечно, видят натянутый за ее плечом лук сильного воина. А у нее — ребенок. И его им надо сберечь.
Ноги промокли, подол тяжело волочился, собирая обильную росу с верхушек травы. А шесть фигур приближались, становясь яснее. Похоже, они не привели с собой молодых тойров. Может быть, с того дня, как тойры тащили ее лабиринтами, а из горы слышался шум и вопли, когда их дружки в бешенстве разоряли отравленную пещеру, жрецам не так сладко приходится в тупом и послушном племени?
Но думать было некогда и оставалось поступать по-женски, как она и привыкла всю свою жизнь — раз уж пришла, надо делать, хоть что-то.
Заяц бежит, глаз косит, да все равно прибежит, вспомнила старую поговорку. Не бывает так, чтоб не было конца у пути…
Встала и подняла сверток, протягивая его смотрящим сверху жрецам.
— Вот мена за моего сына, владыки тойров! Это князь Торза, внук Торзы непобедимого, сын светлой княгини Хаидэ! Возьмите его и верните мне моего мальчика.
Она держала сверток на дрожащих руках, а жрецы наклоняли головы, как стервятники, разглядывая добычу.
— Покажи нам его лицо, — медленный голос Пастуха заставил ее вздрогнуть, напоминая о том, как стоял на скале над вечерним пляжем, когда Исма спас ее от тойров.
Снова прижав мальчика к груди, она откинула краешек покрывала, и свет упал на спокойное личико, крася его в живой розовый цвет. Зажегся искрами на тонких бронзовых волосах. Убедившись, что жрецы рассмотрели лицо, Ахатта снова накинула покрывало.
— Он спит. Вы мне верите? Это маленький князь.
Пастух усмехнулся.
— Ты бы не пришла сюда с чужим ребенком, стрела для бога. Не решилась бы. Тебя ведет судьба. Сейчас Целитель спустится и возьмет его…
— Нет! — она подняла руку, узкое лезвие сверкнуло на солнце, касаясь острием груди мальчика, — сделайте шаг и я убью его!
— Как же нам быть? — озабоченно и с насмешкой спросил Пастух, — как быть, матерь мертвого сына?
— Что? — Ахатта покачнулась, водя глазами по мгновенно потемневшей степи.
Он понял, что мальчик мертв! И смеется…
— Твое тело полно яда, стрела. Ты знаешь, что убьешь сына собой, одним лишь касанием?
Темнота расползлась, и Ахата облизнула сухие губы. Вот он о чем.
— Это мое дело.
Помолчав, Пастух кивнул.
— Тебе не уйти от судьбы, но давай поиграем.
Он поднял руки, белые рукава сползли, открывая унизанные браслетами запястья. И чуть сбоку, из невидимой расщелины в скале вышла Тека, ведя за руку худенького малыша, черноволосого, с узкими глазами и высокими, как у матери скулами.
— А-а… — сказала Ахатта, качнувшись на слабых ногах.
Ее сын. Такой большой, сам идет, ровно переступая кривыми ножками всадника, вертит черной головой, разглядывая сверкающую степь и режущее синевой небо. По бокам Теки шли два воина, молодые и крепкие, насупившись от важности, держали в руках короткие широкие мечи. А лицо женщины, бледное и такое же некрасивое, каким его помнила Ахатта, было странно безмятежным, будто она спала с открытыми глазами. Спрыгнув с небольшого уступа, Тека приняла мальчика и дальше понесла его на руках, бережно прижимая к большой груди. Ступала по выбоинам узкой тропки, нащупывая грубые ступеньки. И проходя мимо Ахатты к дереву, не изменилась в лице, шла уверенно, ни на что не глядя. Поставила мальчика у потухшего костра и что-то шепча, поцеловала в макушку. Повернулась и, так же безмятежно глядя перед собой, двинулась обратно к тропке, ведущей наверх.
— Тека, — непослушным голосом окликнула ее Ахатта, — Тека, мой сын. Спасибо тебе.
— Мелик и Бычок, мои младшие, мои цари, — пропела Тека, проходя рядом и не останавливаясь, — умненькие, шустрые.
— Мы ждем, — напомнил Пастух, с интересом ожидая, что будет дальше.
Ахатта подумала, вот бы сейчас Убог застрелил его, пустил стрелу прямо в жирную грудь.
— Убог…
— Я тут люба моя…
— Быстро, бери мальчика и на коня. Скачите!
— Как же ты, люба моя?
— Я догоню.
— Не-ет. Я не брошу.
Она повернулась, обжигая его взглядом. Но он смотрел синими глазами, такими спокойными, почти как глаза Теки, спящей на ходу.
«Мой сын. Он только мне и нужен… А этот хочет меня, он мужчина».
— Люб мой, муж. Ты клялся. Последнее чего прошу — уезжай. Я буду с тобой! Только отдам князя.
— Ты не обманешь?
— Я люблю тебя. Не обману.
За ее спиной коротко заржала Ласка, подошла, тыкаясь мордой в плечо, и фыркнула, обдавая теплым дыханием.
— Лук у седла, Ахи, — тихо сказал бродяга.
— Да.
Она шла к самому подножию, где еще лежала тень, что становилась все прозрачнее. Трехмесячный Торза оттягивал ей руки и она мысленно попросила прощения у мертвого маленького тела. И тут же выбросила все из головы, быстро и незаметно, как выучены Зубы Дракона, осматривая корявую стену с вьющейся по ней тропкой. Ласка шла следом, тихо переступая копытами.
У небольшого куста шиповника Ахатта бережно положила свою ношу и, отступив на шаг, взлетела в седло, уперла колени в колышущиеся бока. Повернула Ласку и отъехала, продолжая следить за шестеркой жрецов и узкими расщелинами. Пастух указал на куст и кивнул Целителю, тот, подбирая полы длинного хитона, проворно сбежал вниз, прыгая по ступеням тропы.