Хакер
Шрифт:
Андрею даже стало смешно: он представил, как, сойдя с ума, создает безумную ИРу. Но смех этот был отнюдь не веселым. Скорее, истеричным. Нужно было что-то делать. А именно: выяснить, он действительно психически болен или природа того, что так его тревожит, носит случайный характер? Или хотя бы имеет логическое объяснение. Но как это сделать без помощи врача? Разве что… Ну да, умеет ли он читать мысли, очень легко выяснить, нужно всего лишь попробовать это сделать сознательно. Правда, для этого придется все рассказать тому, с чьей помощью он будет проводить эксперимент. Но вариант, кому он может довериться в подобном, только один – Мишка Кочергин.
Кожухов уже подскочил,
И тут он хлопнул себя по лбу. Балда Балдосьевич! А Лана? Она ведь и так уже в курсе, что с ним происходят какие-то непонятки. И про то, не читает ли он мысли, спрашивала. Нет ничего проще завести с ней разговор на нужную тему, начав его вроде как с шутки, что-нибудь вроде того: «Помнишь, ты спрашивала, умею ли я читать мысли? А давай-ка проверим!»
Да, это было очень хорошей идеей. Пожалуй, единственно верной. И придя к такому решению, Андрей Кожухов разделся и лег спать. Правда, был уверен, что все равно не уснет, но он ошибался – заснул моментально.
Ему снилось, что кто-то подошел к нему сзади, тихонечко открыл черепную коробку… Да, во сне это казалось чем-то простым, будто крышку шкатулки открыли. Но только – да – очень тихо и аккуратно, чтобы Андрей не почувствовал. Только он, разумеется, это почувствовал, но виду не подавал, выжидал момент, чтобы остановить наглеца. А скорее, ничего не выжидал – просто не мог пошевелиться от сковавшего его ужаса. Между тем злоумышленник стал вынимать его мысли. Кожухов не мог, разумеется, видеть, что происходит позади него, но это же был сон, а во сне чего только не бывает. Вот и здесь он хоть и не мог наблюдать это глазами, но все равно каким-то образом видел, что его мысли – а это было не что иное как извилины – сматывают с мозга, словно толстую нитку с клубка. Мозг при этом очень быстро уменьшался, и страх, что в конце концов тот исчезнет вовсе, пересилил ужас перед незнакомцем, и Кожухов обернулся. Перед ним в испачканном смазкой синем комбинезоне стоял Сашка Хопчин и, приподняв зажатую в руке извилину Андрюхиного мозга, хохотнул:
– Извини, друг, тачку буксировать нужно, а троса нет. Твой – в самый раз. Не боись, потом верну в лучшем виде.
Кожухов хотел возразить, закричать, что так нельзя, что он не позволит, но язык будто распух и не мог шевельнуться во рту. Андрей лишь что-то нечленораздельно промычал и осознал вдруг, что теперь ему всю жизнь суждено лишь бессловесно мычать, ведь без мозга он потеряет дар речи.
Он проснулся в холодном поту. Машинально потрогал голову – закрыта. Пробормотал: «Ну ни хрена ж!» и сконфуженно признался себе, что сделал это, чтобы проверить, может ли говорить. Затем натянул до самого носа одеяло, повернулся на бок и собрался спать дальше – до подъема оставалось еще два с половиной часа.
Все научные, а частично и жилые помещения городка находились под землей. Спустившись к нужному уровню на лифте, Кожухов почувствовал бодрящую прохладу. А вместе с ней и большую уверенность в себе, в том, что он не свихнулся. Во всяком случае, пока. С другой стороны, он хорошо знал о том, что сумасшедшие не признают себя таковыми. Стоило подумать об этом, как настроение снова упало. Впрочем, впереди ждала работа, которая, как надеялся Кожухов, отвлечет его от тревожных мыслей.
Но получилось так, что, подключившись к аудиовизуальному интерфейсу ИРы, он почти сразу перевел разговор к своим проблемам. Не хотел, но все-таки не удержался.
– Ты еще не научилась смеяться? – спросил он машину.
– Нет, – ответила та.
– Жаль, а то бы я тебя сейчас посмешил, – натянуто улыбнулся Андрей.
– Зачем?
– Чтобы тебе стало весело, чтобы поднять тебе настроение. Веришь?
– Конечно. Но что хорошего в смене настроения? Оно должно быть стабильным, это гораздо продуктивнее для умственной деятельности.
– Да, но когда весело – это… весело. Это хорошо, радостно, приятно…
– Допустим, – прервала его ИРа. – Но если ты расскажешь мне то, что могло бы меня посмешить, возможно, я скорее пойму, что вызывает у людей смех?
– Возможно, – кивнул Кожухов.
– Тогда рассказывай.
– Видишь ли, – замялся он. – Если ты не поймешь, что это смешно, то можешь по-иному воспринять эту информацию.
– Информация – это только информация. Если она подана без искажений и опускания важных деталей, то разумное существо с достаточным для обработки этой информации уровнем интеллекта воспримет ее однозначно и правильно. К примеру, если пользоваться десятичной системой счисления, то на твоих руках десять пальцев. Если восьмеричной – двенадцать. Без уточнения, какая именно система счисления используется, информация может быть понята неверно, однозначности нет. Но стоит все указать правильно, и ошибиться уже невозможно.
– То, что я хочу тебе рассказать, не настолько… гм-м… однозначно.
– Расскажи, и я попробую разобраться.
– Понимаешь, – решился Андрей, – после аварии я стал замечать в себе некие странности…
– Ты чувствуешь боль?
– Нет, боль – это неприятно, но не странно. А я… Что-то случилось с моим мозгом.
– Все правильно. У тебя было сотрясение мозга. Это с ним определенно случилось.
– По-моему, в тебе стало просыпаться чувство юмора, – буркнул Андрей. – Я имею в виду не само сотрясение, а его последствия. Да ты сама видела, как быстро я стал читать, считать, анализировать…
– Сотрясение мозга не способствует улучшению мыслительной деятельности, – сказала ИРа.
– Ты говоришь мне это уже в третий раз! – вскипел Андрей – У тебя что, с памятью проблемы?
– Мои блоки памяти в полном порядке. Я посчитала, что память подводит тебя и ты забываешь сказанное мной.
– Слушай, все! Хватит. Проехали. Давай займемся делом.
– Мы и так занимаемся делом. Разногласия и споры способствуют развитию интеллекта.
– Ты кого сейчас имеешь в виду?
– В данном случае себя. Я ведь еще только учусь быть по-настоящему разумной. Продолжи свой рассказ. Поясни, почему тебя беспокоят заведомо положительные изменения твоей мозговой деятельности?