Хакер
Шрифт:
— Никого я не обидел, — сказал Лобстер. — А вот меня обидеть всякий может, потому что сволочи они!
— Не хочешь говорить? Ну ладно, смотри. — Никотиныч помолчал и добавил ободряюще: — Ничего, отобьёмся.
На площади рядом с памятником уже стояла автолавка. На картонных ящиках был выставлен товар: какие-то консервы с промасленными этикетками, пластиковые бутылки с подсолнечным маслом и стеклянные — с вином. Тут же стояли ботинки, сапоги, по бокам фургона были развешаны платья и костюмы.
Народу было немного — две старухи, баба с младенцем да хмельной мужик лет сорока в кирзовых сапогах. Никотиныч с Лобстером приветливо поздоровались с аборигенами. С минуту их пристально изучали, не задавая,
— Я не знаю кто, — неожиданно вернулся к разговору Лобстер. — И вообще — собственная жизнь в последнее время стала для меня загадкой. Мне иногда кажется, что виртуальный мир какого-то компьютерного триллера вышел из системы и вторгся в нашу жизнь.
— Триллер — это кот. Хотя большая энигма, конечно, — кивнул Никотиныч. — Может, нервы подлечить? После военных действий солдаты всегда проходят курс реабилитации.
— Издеваешься? — вздохнул Лобстер. — Меня не закопали только благодаря счастливому стечению обстоятельств. Тот парень, под аркой, приходил по мою душу — теперь это очевидно. Но пока он меня ждал, прилетел ангел смерти.
— Да вы, сударь, поэт, и поэт недюжинный, — усмехнулся Никотиныч.
— Ты только не думай, я не трус и не «ботаник», который «умоется», когда ему дадут в морду. Я не собираюсь подставлять вторую щёку, но мне кажется, что ситуация вышла из-под нашего контроля.
— Я знаю, — кивнул Никотиныч.
Мужик подозрительно покосился на Лобстера и на всякий случай отодвинулся от странной парочки «дачников».
— Но пока мы в безопасности, — заметил Никотиныч.
— Вот именно — пока. Пока не засветились со связью. Как только выйдем на связь, нас запеленгуют. Поэтому делать всё надо очень быстро.
Мужик взял бутылку водки и, оглядываясь на Лобстера с Никотинычем, зашагал в сторону реки.
— Видишь, деревенский рекрут мафии пошёл, — кивнул на мужика Лобстер. — Сейчас придёт на бережок и расскажет собутыльникам, что, мол, понаехало тут всяких, шибко умных, про смерть насильственную говорят.
— Вино сухое есть? — поинтересовался у продавщицы Никотиныч.
— Всякое, — кивнула она, — «Анапа», «Три семёрки», «Хванчкара».
— Ну, если «Анапа» и «Три семёрки» — такие сухие… — Никотиныч рассмеялся. — «Хванчкару» сами делаете?
— Почему сами? На «оптяке» в городе берём! — возмутилась продавщица.
— А дискеты у вас есть? — спросил Лобстер, заглядывая в тёмную утробу фургона.
— У нас, парень, всё есть, — уверенно сказала продавщица. — Ты только закажи, я тебе любую бутылку привезу. Хочешь — «Наполеон», хочешь — «Дискеты».
Лобстер рассмеялся:
— Да нет, спасибо, мы уж как-нибудь сами съездим.
Продавщица, обидевшись, что ей не доверяют, поджала губы.
— Ладно, дайте нам пять бутылок «Хванчкары».
— Хватит? — спросил Никотиныч у Лобстера.
Лобстер пожал плечами.
Лобстер, Никотиныч и Света сидели на почте в небольшой комнатушке за столом. Стол был заставлен бутылками и едой. Пахло сургучом и мышами. «Хванчкара», конечно, оказалась палёной. Впрочем, Свете вино понравилось — она пила его стаканами и нахваливала. И без того румяное лицо её стало пунцовым, как помидор. Никотиныч травил сальные анекдоты. Почтальонша заливалась звонким смехом. Лобстер откровенно скучал. Ему не терпелось добраться до телефона и проверить связь. Никотиныч прекрасно понимал его, но глупой бесконечной болтовнёй и всем своим видом давал понять, что ещё рано — «плод не созрел».
Наконец, когда была выпита третья бутылка, Никотиныч, прикуривая, как бы невзначай спросил:
— Светочка, ничего, если Олег сделает маленький звоночек?
— Конечно-конечно, — улыбнулась Светлана. — Там под стеклом все телефоны.
Лобстер вышел в соседнюю комнату, где стоял
Фрикингом Лобстер занимался лет с четырнадцати и считал это занятие делом плёвым — куда только не звонил по приколу: и в Америку, и в Австралию, и на Фиджи, при этом до сих пор не получил ни одного телефонного счёта. Его метод был довольно прост. Лобстер вычислял фирму, у которой кредит на междугородние и международные телефонные переговоры в несколько тысяч, «пробивал» чужой аппарат во время набора и с помощью звукового анализатора «подслушивал» номер кредитной карты. Поздно вечером, когда в офисе уже никого не было, Лобстер набирал простой семизначный московский номер, дожидался гудка, после чего переходил на тональный набор. Код, состоявший из восьми цифр, давал ему доступ к кредитке, потом набиралась «10», код страны, код города и номер. По окончании набора автоматическая телефонная барышня сообщала, что кредит составляет, допустим, более пятидесяти часов. Всё было просто: какой-то неизвестный Лобстеру богатый дядя, владелец фирмы, ежемесячно платящий кругленькую сумму за возможность позвонить в любую точку мира, оплачивал и его разговоры. Естественно, рано или поздно этот дядя догадывался, что его кредитом нагло пользуются, и бил тревогу, пытаясь вычислить негодяя, но к тому времени Лобстер уже находил себе другого «богатенького Буратино»…
Сейчас проблема дозвона до сети состояла в том, что ему сначала нужно было выйти на областной узел, только после этого он получал возможность дозвониться до Москвы. Связь получалась многоступенчатая, а значит, некачественная, плохая. Впрочем, Лобстер был уверен, что в течение нескольких дней решит эту проблему, и они с Никотинычем получат надёжный канал связи. Что касается телефонного фрикинга — в этой области для Лобстера не существовало нерешаемых проблем.
Когда во втором часу ночи они возвращались домой, пьяный Никотиныч бормотал себе под нос:
— Какая женщина, какая женщина! Подумать только: с шести лет знаю — и не замечал!
— А по-моему, дура, — зло сказал Лобстер.
— Э, что ты понимаешь! — махнул на него рукой Никотиныч. — Красота и ум — две вещи несовместные, а женщине ум ни к чему, он только жить мешает. Вот ты, когда с бабой знакомишься, на что прежде всего смотришь?
— На ноги, — признался Лобстер. — Ноги — это сексуально.
— А если ноги в штанах?
— Ну, тогда на рожу!
— Ты хотел сказать — лицо. Грубость и цинизм — не самые лучшие качества вашего поколения.
— Чья бы корова!.. — усмехнулся Лобстер. — Кто мне девочек через Интернет предлагал снимать?
— Так то девочки, а это…
— Простая русская баба. — Лобстер расхохотался. — Ладно, знакомство весьма кстати. Ты бы выпросил у неё ключ.
— Завтра выпрошу, — твёрдо сказал Никотиныч и подумал, что впервые испытал неприязнь к этому циничному и беспринципному любителю интернетовских барышень. Влюбился, он, что ли?
— Через неделю будем ломать, — пообещал Лобстер.
Комната была крохотная. В ней едва помещалась полутораспальная софа и компьютерный стол с крутящимся стулом, предназначенным скорее для подростка, чем для взрослого. Рядом с софой висело небольшое овальное зеркало. К стене с яркими цветастыми обоями над компьютерным столом были скотчем прилеплены фотографии — Лобстер с Мирандой, с Никотинычем, с Гошей. Фигура Гоши на снимке была жирно перечёркнута ярко-зелёным фломастером, рядом с фигурой Миранды стоял знак вопроса. На экране большого семнадцатидюймового монитора неторопливо плавали объёмные разноцветные рыбки, точь-в-точь как на заставке у Лобстера. На столе рядом с клавиатурой лежала телефонная трубка.