Хамза

Яшен Камиль Нугманович

Со времён мировой войны в Хорезме содержалась большая группа пленных турецких офицеров. Неизвестно, когда и кто отдал распоряжение, позволявшее пленным свободно передвигаться по улицам.

Но было доподлинно известно, что по инициативе наркома просвещения всем пленным офицерам было предложено работать в местных школах. (Якобы для того, чтобы самим кормить себя, а не находиться на иждивении государства.) Турецкие офицеры, люди в основном хорошо образованные, практически преподавали все предметы, начиная от математики и кончая физкультурой.

Но,

как говорится, и не в этом ещё состоял главный фокус. При ближайшем рассмотрении дело приобретало совершенно неожиданный и отчасти зловещий оборот.

Хамза был поражён, когда в один из первых дней своей жизни в Хорезме встретил на улице большую колонну местных юношей-подростков, которую строевым шагом вели через город два турецких офицера в военной форме (только что без погон), громко отдавая турецкие военные команды.

Через неделю он шёл мимо здания одной школы. На школьном дворе были построены шеренгой старшеклассники. Человек в военной турецкой форме (только что без погон) показывал ребятам приёмы штыкового боя... Потом начались занятия по строевой подготовке.

– Ас ол!!
– зычно звучала команда.

Шеренга замирала по стойке "смирно".

– Согап Чарх!!

Шеренга послушно поворачивалась направо, налево...

– Илари арш!!

Школьники, агрессивно топая, начинали строевой марш.

Классическая турецкая военная муштра была представлена в лучшем виде.

А в самом центре школьного двора с группой турецких военных (только что без погон) стоял народный комиссар просвещения республики Абдурахман Шавкат и, хохоча во всё горло, разговаривал с пленными то по-турецки, то по-английски...

Да, это было весьма странное зрелище.

Турецкое военное засилье продолжало увеличиваться. Дело дошло до того, что Шавкат назначил одного из пленных офицеров директором школы. Группа служащих Наркомпроса потребовала собрать общее собрание, на котором был поставлен этот вопрос.

Собрание приняло резолюцию, осудившую действия наркома.

Хамза голосовал за резолюцию. Шавкат решение собрания проигнорировал.

Через два дня Шавкат вызвал Хамзу к себе.

– Вы, кажется, написали новую пьесу?
– спросил он.

– Да, написал.

– Как называется?

– "Хивинская революция".

– Что за идиотское название? Разве у нас в каждом городе была своя отдельная революция?

– Это иносказание, художественный образ.

– По моим сведениям, вы начали репетиции. Кто вам разрешил делать это?

– Пьесу репетирует кружок любителей.

– Любителей? А почему в него входят профессиональные актёры, не уехавшие с Таджи-заде?

– Актёры не хотят терять квалификацию.

– Так вот, репетировать в помещении театра я вам запрещаю. Если вы любители, найдите себе другое место, в частном доме.

...Поиски рукописей Расула Мирзабоши не давали положительных результатов. Хамза даже приуныл. Он ехал в Хорезм в радужном настроении, надеясь быстро записать с помощью "макомов" многие свои мелодии, которые тоже были сложены

на основе народных напевов. Это было бы то самое "своё", пробуждения и осуществления которого он так долго ждал. Звуки все ещё жили в нём, "флейта-позвоночник" хоть изредка, но всё-таки продолжала ещё звучать, рождала новую музыку... Но вообще-то происходило что-то непонятное. Иногда не хотелось даже лишний раз повторить новую мелодию на тамбуре. Вся энергия души уходила на сопротивление какой-то незримой и вроде бы несуществующей, но липкой, вязкой силе. Пожалуй, впервые в жизни ощущал себя Хамза в таком состоянии. Ему как будто бы ничто конкретно не угрожало, но он постоянно чувствовал вокруг что-то чужеродное, враждебное, ввергавшее в какое-то бессилие, безразличие...

Турецкая педагогическая "общественность" устроила нечто вроде военного парада старшеклассников. Это уже было похоже на открытый вызов властям. По центральной площади маршировали колонны подростков, предводительствуемые преподавателями-офицерами, на импровизированной трибуне стоял Шавкат, воинственно надвинувший на самые глаза огромную каракулевую папаху, а вокруг него толпилось несколько десятков улыбающихся пленных турецких офицеров. И было совсем непонятно, что же тут происходит? Физкультурное мероприятие или учебные занятия по захвату власти в городе?

Через неделю Абдурахмана Шавката арестовали.

Пленных турецких офицеров под усиленным конвоем вывезли из города.

А накануне ареста Шавката утром к Хамзе пришли Мадрахим и Харратов и сообщили, что они наконец узнали, где находятся рукописи Расула Мирзабоши: год назад из главного книжного хранилища Хорезма их забрал к себе народный комиссар просвещения.

Хамза ринулся в кабинет ещё находившегося на свободе Шавката. Нарком в своей любимой каракулевой папахе восседал за письменным столом под портретом Карла Маркса.

– Где "макомы"?
– прямо с порога закричал Хамза.

– Какие ещё "макомы"?
– недовольно поднял голову нарком.

– Рукописные ноты композитора Расула Мирзабоши!

– Ну, у меня...

– Какое вы имели право брать их из хранилища?!

– А вы кто - ревизор? Я вам должен давать отчёт?

– Это народное достояние!

– Знаю без вас.

– Они должны находиться в государственном архиве!

– Оттуда их могут навсегда изъять такие пылкие любители, как вы. А у меня будут целее.

– Их надо изучать! А вы прячете их от людей!

– Когда надо будет, тогда и изучат.

– Сейчас надо!

– Кому?

– Мне...

– А кто вы такой, чтобы изучать ещё и ноты? Ваше дело - пьесы... Вот и пишите их себе на здоровье.

Странное дело, тогда ещё Хамза испытывал как бы некую робость, смущение недоучившегося студента перед этим "полутурецким" профессором. Шавкат был откровенно груб с ним, хамил ему, а Хамза всё ещё не мог перешагнуть через какой-то порог.

Следствие не нашло в действиях народного комиссара состава преступления. Его выпустили из тюрьмы.