Хамза

Яшен Камиль Нугманович

А тем временем в доме ибн Ямина в комнате Ачахон её мать, Джахон-буви, снова сидела около умирающей дочери.

"Урус-табиб разрежет ей живот, - горестно думала Джахон-буви, призывая все силы небесные помешать этому.
– Что скажут соседи и родственники? Кому будет нужна Ачахон, если она даже останется живой? Стыд согнёт всех нас пополам, мы опозоримся до седьмого колена. Какой ответ дадим мы в день светопреставления, когда всевышний учинит нам допрос о нашей жизни на земле? Все змеи преисподней выползут из огня и, вцепившись

в грудь мне, недостойной матери, позволившей чужому мужчине дотронуться до тела дочери, поволокут меня в самое адское пекло пламени".

А сам Хаким-табиб неподвижно сидел в своей комнате, погруженный в невесёлые, тягостные раздумья. Взгляд его скользил по разноцветным пузырькам с лекарствами... "Захармарт" - убивающий смерть, "Захри котил" - яд для смерти, "Сурги" - слабительное, "Малхам" - целебное...

Громкий, протяжный крик раздался на женской половине.

Ачахон кричала жалобно, беспомощно, беззащитно...

Ибн Ямин поднялся, снял со стены шелковую подстилку с изображением Мекки, встал на неё на колени, обратившись лицом в сторону кибла (на запад), ритуально поклонился направо и налево, раскрыл ладони и начал молиться:

– О боже всевышний, о создатель, Ахади Самади-ваджибул мавджудо, единственный и преединственный милосердный заступник... Да не обойди щедростью своего бессильного раба.

Ты послал недуг моей дочери - пошли ей скорее и исцеление, чтобы её чистой плоти не коснулись руки чужого мужчины. Как видишь, я всего лишь скромный табиб. Душа моя ранена, душа моя разрывается на части. Мой сын Хамза близок к искушению - останови его, всевышний боже. Сохрани его веру и убеждения, убереги от злых сил и посягательств шайтана... Я знаю, что ты скажешь мне сейчас: жизнь - болезнь, смерть - исцеление.

Да, мой боже, мёртвые не болеют, но им и не нужно выздоравливать, а если ты хочешь взять в моем доме ещё одну жизнь, возьми сначала мою, а уж потом дочери, хотя мы никогда не отказывали тебе в твоём праве брать жизни наших детей. Но не делай это так часто - пощади, помилосердствуй...

Крики на женской половине дома становились всё сильнее и сильнее. Одна, совсем одна билась Ачахон со смертью на самом краю жизни...

Распахнулась калитка. Хамза, тяжело дыша, вошёл во двор.

За ним шёл человек в белом полотняном костюме с маленьким чемоданчиком в руках.

– Сюда, сюда!
– показывал Хамза.

Они подошли к входу в комнату Ачахон.

На пороге стояла Джахон-буви. Увидев на чемоданчике крест, она раскинула в стороны руки - не пущу!

– Уйдите, мама!
– не своим голосом закричал Хамза.

Джахон-буви, вздрогнув, покачнулась и, сделав шаг в сторону, бессильно опустилась на землю.

Доктору Смольникову достаточно было трех минут, чтобы всё понять.

– Сестру милосердия, Аксинью Соколову, знаете?
– отрывисто спросил он у Хамзы, вырвал из тетради лист бумаги и начал быстро что-то писать.
–

Отнесёте ей записку - там адрес. Она живёт неподалёку. Бегом!.. Пусть идёт сюда. Немедленно! И чтобы марлю взяла. Всю, которая есть! И бутыль с йодом. Впрочем, всё написано... Ну, что вы стоите? Марш, рысью!..
– повернулся к ибн Ямину: - Вы лекарь, знахарь, колдун? Впрочем, не имеет значения. Грейте воду! Всю, которая есть. Несите полотенца, мыло, простыни... Покажите комнаты!

Выбрал гостиную.

– Больную сюда... Кто эта плачущая старуха? Мать? Уведите её. Слёзы мешают.

...Сестра милосердия появилась во дворе с большой брезентовой сумкой на плече, на которой в белом круге тоже был нарисован красный крест.

Увидев ещё один крест, Джахон-буви лишилась чувств.

Ачахон перенесли в гостиную.

– Дайте как можно больше света!
– распоряжался доктор Смольников.
– Все лампы, которые есть, тащите сюда!

– Что у неё, доктор?
– спросила сестра милосердия.

– Аппендикс... По-видимому, гнойный. На эту "ужасную" болезнь здесь, в Коканде, приходится две трети всех летальных исходов. Попы проклятые резать не дают!.. Хотелось бы мне быть зубным хирургом, когда у кого-нибудь из местных духовников заболят зубы. Получил бы огромное удовольствие... Ну-с, начнём, пожалуй.

Он взял скальпель, и вдруг Ачахон дёрнулась и громко закричала:

– Нет! Нет! Не надо, не надо!.. Лучше мне умереть! Мама, мама!.. Меня хотят осквернить! Мама, мама!

– Доченька! Умрём вместе!
– заголосила Джахон-буви, очнувшись от крика дочери.
– Позор на мою голову! Зачем я тебя родила? О, горе мне!.. Сынок, зачем ты привёл этих неверных? Аллах не простит, шайтан навсегда поселится в моем доме!.. Смерти мне, смерти!.. Умрём, доченька, умрём вместе!

– Послушайте, - обернулся к Хамзе доктор Смольников, - что это такое? Нельзя ли как-нибудь прекратить эти крики? Я же ничего не смогу сделать, если она будет так дёргаться.

Хамза, дрожа от волнения, обнял сестру, что-то зашептал ей на ухо. Ибн Ямин увёл жену.

– Снотворное, сильную дозу!
– тихо сказал врач сестре.
– Шприц! И скорее, скорее!

...Когда операция кончилась, уже рассвело. Спящую Ачахон унесли. На лице её впервые за последние сутки было спокойное выражение.

Доктор Смольников и сестра милосердия Аксинья Соколова тщательно мыли руки. К ним подошёл ибн Ямин.

– Рахмат, катта рахмат, - прижав правую ладонь к сердцу, низко поклонился он врачу.
– Мою дочь спас прежде всего аллах, а потом вы...

– Кто, кто?
– поинтересовался доктор Смольников.
– Аллах? Вполне вероятно. Я, знаете ли, коллега, всё время как бы ощущал чью-то очень квалифицированную консультацию.

Ибн Ямин грустно улыбнулся.

– Да будет вам изобилие в жизни, - ещё раз поклонился он урус-табибу, - да исполнятся все ваши пожелания...