Хамза
Шрифт:
– Помню. Конечно, помню.
– Да, было время - юность, мечты, надежды... Я вот иногда думаю: третий десяток лет живёшь ты, Алчинбек Назири, на земле, а что, как говорили древние мудрецы, сделано для бессмертия?.. Ничего. Пока ничего.
4
Луна. Одинокая и печальная, высоко в небе. И длинный ряд тополей, таинственно освещённый её неземным серебристым сиянием.
Пахнет опавшими
Сорвался с дерева ещё один тополиный лист и с прощальным шорохом закружился вниз.
Ночь на земле. Ночь на земле и на небе.
Осень в природе. Осень в душе и в сердце.
– Никого нет, - сказал Хамза.
– Надо подождать, - сказал Буранбай.
Где-то журчала вода. Вскрикнула птица во сне - бесприютная, неприкаянная. И, словно испугавшись этого крика, упала звезда, скатилось за невидимым горизонтом мгновение, зажглась и погасла, будто чья-то короткая жизнь, песчинка света в безбрежном океане вселенной.
Хамза сел на землю, закрыл лицо руками.
– Скажи, скажи ещё раз, как все это произошло, - глухо сказал он, не разжимая ладоней.
– Я ничего не понял.
– Её подруга встретила позавчера Умара, - сказал Буранбай.
– Где встретила?
– На базаре.
– Ну и что?
– И сказала ему, чтобы он завтра, то есть вчера, в тот же час снова пришёл на базар.
– Он пришёл. Дальше...
– Подруга сказала, что Зубейда ищет тебя, что она просит тебя завтра, то есть в полночь, быть вот на этом месте. Она придёт сюда.
– Как же она выйдет из дома? Её никуда не выпускают!
– Подруга уговорила сторожа. У них рано ложатся спать. Сторож выпустит Зубейду.
– Но ведь сюда далеко идти от их дома. Далеко и опасно.
– Умар будет ждать её на улице. Он проводит её сюда.
– А вдруг им встретится кто-нибудь?
– Ну и что? Кто будет связываться с Умаром?
– А как же обратно?
– Мы подождём её...
– Нет! Я сам провожу!
– Тебе нельзя. Если узнают, что она приходила к тебе, тебя зарежут.
– Я не овца!
– Зарежут во сне. Не успеешь глаза открыть.
Хамза несколько секунд сидел молча. Потом поднял голову и посмотрел на Буранбая. В глазах у Хамзы блеснули слёзы.
– Я буду верен тебе до конца дней, - тихо сказал он.
– Мы все проходим через это, - вздохнул Буранбай, - у меня тоже когда-то была любовь...
– Дочь медника?
– А ты знаешь?
– Слыхал.
– Ничего не вышло. Отдали за богатого. Сейчас время денежных...
– Идут, - - шёпотом сказал Буранбай.
Хамза вскочил на ноги. В конце тополиной аллеи показались две фигуры и тут же исчезли в тени, отбрасываемой деревьями.
Снова вышли на ярко освещённое луной место и снова исчезли в тени.
– Это они.
– Буранбай поправил
– Я пойду навстречу. Мы с Умаром будем ждать там, в конце аллеи. Она придёт сюда одна.
...Сердце Хамзы стучало так сильно, что он даже оглянулся.
Тишина. Только поют свою бесконечную, безразличную, бесполезную песню невидимки кузнечики. Вода журчит, нарастает, грохочет, будто её льют с вершины горы. И луна безмолвно колотит в жёлтый круг своего бубна ослепительным серебристым сиянием.
Тишина. Всё сгустилось. Сердце молотом бьётся в наковальню груди.
Женщина вышла из тени. Вспыхнула лунным пожаром.
Погасла в длинной тени деревьев. Опять загорелась белым пламенем мёртвого света.
Погасла.
Осветилась ещё раз мерцанием древнего ока небес.
Погасла.
Зажглась как свеча на ветру в ореоле пустого зрачка ночи.
Погасла.
Ушла в тень. Слилась с темнотой. Растворилась во мраке.
И вновь родилась в угрюмой волне лунного серебра, в недобром, зловещем оскале холодного волчьего солнца.
Зубейда приближалась. Она шла по тополиной аллее, по упавшему на землю частоколу теней, то пропадая, то возникая.
Есть. Нету.
Белая. Чёрная.
Есть. Нету.
Небо. Земля.
Есть. Нету.
Человек. Маска.
Есть. Нету.
Здравствуй. Прощай.
Она шла через ночь без паранджи-чачвана. Только большой тёмный шелковый платок был наброшен на плечи.
Голова поднята вверх и запрокинута назад.
Белое пятно лица.
Она шла через полосы света и темноты, как мимо какого-то неправдоподобно огромного полосатого хищника, выжидающе и терпеливо замершего на своей боевой охотничьей тропе.
А иногда казалось, что это она, женщина, неподвижно замерла на тропе, на большой тополиной дороге жизни, а неправдоподобно огромный полосатый хищник медленно движется мимо неё, обходя сзади, гипнотизируя игрой своей странной окраски - лунными полосами и тенями тополей, лишая воли к жизни и к сопротивлению, чтобы напасть и нанести удар со спины.
...Зубейда остановилась. Их разделяло несколько шагов.
Хамза молча смотрел на неё. Они давно не виделись, и он был поражён происшедшей с ней переменой.
Это была совсем другая Зубейда, которую он никогда не знал.
Он не встречал таких женщин в Коканде. Никакой традиционной одежды, никаких украшений. Глухое длинное чёрное платье, похожее на мужской камзол, который он носил когда-то в медресе.
Но больше всего изменилось лицо. Его не было. Прямая линия сомкнутых бровей зачёркивала лицо. Оно было разрублено глубокой и резкой складкой над переносицей.
Лицо было без лица. Только маска решимости сделать то, что задумано...
– Прощай, - дрогнувшим голосом, глотая рыдание, сказала Зубейда.