Хамза
Шрифт:
У Шахзоды прыгали от страха губы.
– Она сама... она сама хотела... Вот лежит её кинжал...
Садыкджан, с трудом наклонившись, поднял кинжал.
– Откуда она взяла?
– Принесла с собой...
– А пузырёк твой?
– Мой...
– Ты ляжешь с ней в одну могилу...
У Шахзоды зашлось сердце: неужели убьёт?
– Я ревновала её к вам, байвачча...
Она подползла к ногам мужа и легла лицом на его сапог.
– Ах, вот в чём дело! Значит, ты всё-таки любишь меня?
– Люблю,
И вдруг хмельная волна похоти, которую раньше так часто возбуждала в нём эта женщина, захлестнула Садыкджана.
– Мой, мой, мой!
– сладко стонала сквозь слезы Шахзода.
– Опять мой!
Она всё забыла - и как он издевался над ней раньше, и как она хотела убить его, и как решила вместе с Алчинбеком завладеть всеми его богатствами и деньгами, объехать Европу, весь мир...
А в коридоре, прислонившись к стене, сидел на полу Алчинбек и, слизывая с губ слёзы ревности, с собачьим любопытством смотрел в распахнутую дверь. Его несколько раз тошнило, когда взгляд невольно падал на труп Зубейды. Он пытался встать и уйти, но, встречаясь глазами с горящими безумием зрачками Шахзоды, оставался на месте, придавленный какой-то неведомой ему раньше липкой силой постижения последних пределов человеческой низости.
Когда рассвело, весь Коканд уже знал о смерти Зубейды в первую ночь её замужней жизни.
Огромная толпа собралась около дома Садыкджана-байваччи.
Самого хозяина нигде не было видно. (Перед самым рассветом опомнившийся первым Алчинбек растолкал дядю и вытащил его во двор. Потом запряг кое-как в коляску-одноколку рослого жеребца, свалил потерявшего всякое соображение байваччу на дно коляски и куда-то увёз.)
Слуги, только что вернувшиеся из дома невесты, вынесли Зубейду из дома, положили на деревянный помост и накрыли саваном. Толпа тут же обступила Зубейду.
Ждали полицию.
Неожиданно за углом дома раздался громкий хохот и показалась Шахзода. Платье лохмотьями висело на ней.
– Ха-ха-ха!
– запрокинув голову, надрывно хохотала Шахзода.
– Смотрите, люди, как любил меня сегодня ночью байвачча! Он не пошёл к своей новой жене, он пошёл ко мне!.. Он любит меня, только меня, одну меня!.. У него много жён, но я самая сладкая!.. Вон лежит его новая жена - она ему не нужна!.. Это я убила её, чтобы она не мешала нам! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!
Толпа замерла в оцепенении. Никто не мог проронить ни слова.
– Встань, Зубейда!
– кричала Шахзода, подходя к помосту - Подойди ко мне! Пусть люди сравнят нас и скажут, кто из нас красивее!
Она остановилась около помоста, протянула руку и сдёрнула саван. И вдруг упала на спину и забилась на земле в конвульсиях.
– Прости, Зубейда! Ты умерла невинной, а я погрязла в грехах!.. Убейте меня! Это я виновата, что из-за меня умерла эта девушка!
– Она, кажется, сошла с ума от горя, - сказал кто-то в толпе.
Слуги подняли
Ждали полицию.
Под руки привели Рисолат и Ахмад-ахуна. Мать рухнула возле мёртвой дочери и замерла неподвижно. Отец, встав на колени, начал молиться, блуждая полубезумным своим взором по лицам стоявших вокруг людей.
Неожиданно толпа расступилась - к помосту подходили Буранбай и Хамза.
В лице Буранбая не было ни кровинки - оно было такое же белое, как саван. Руки его дрожали... Хамза же, наоборот, был необыкновенно спокоен. Только чёрные круги у него под глазами делались всё больше и больше.
Он несколько минут молча смотрел на Зубейду, потом отвернулся и пошёл к калитке. И вдруг рванулся и побежал.
...Куда и сколько он бежал, Хамза не помнил. Он увидел себя несколько часов спустя сидящим на земле под стеной высокого каменного здания.
Это была мечеть.
Хамза долго смотрел на минарет. С его карниза отделился сначала один кирпич, потом второй, третий, четвёртый... Но они не падали вниз, а улетали куда-то в сторону и вверх, парили в воздухе.
Мечеть разрушалась на глазах. Минарет наклонился вправо, влево, назад, вперёд и медленно начал падать на Хамзу.
Хамза закрыл глаза и потерял сознание...
...Когда он опять открыл глаза, уже смеркалось. Кто-то трогал его за плечо.
Это был Степан Соколов.
– Давай, браток, вставай, - сказал Степан, - чего ты тут сидишь? Целый день тебя по всему городу ищем...
Хамза молча смотрел на него. Молча и безразлично, не проявляя никакого интереса к его словам.
Соколов сел рядом.
– Горе большое, я понимаю. Но ведь не вернёшь её... Чего ж тогда о прошлом убиваться?
Хамза, сложив ладони, начал молиться.
– Это нужно, - согласился Степан, - с богом поговоришь, оно, глядишь, и полегчает...
– Нет бога, - громко сказал Хамза.
– Как так нету? Кому же ты тогда молишься?
– Зубейде. Она теперь мой бог.
Соколов озадаченно посмотрел на Хамзу.
– Ты вот что, браток... Легче на поворотах. А то так и мозгами недолго повредиться.
– Нет бога, - сказал Хамза, - он не пришёл помочь.
– Дело это непростое, - почесал Степан в затылке, - но если считаешь, что нету, то пускай пока так и будет.
– Нет бога. Есть Зубейда. Она не умерла. Она теперь всегда во мне, всегда со мной. Одной ей теперь буду всю жизнь молиться.
– Домой-то пойдёшь? Отец с матерью с ног сбились. И ребята тебя дожидаются, Умар с Буранбаем...
– Пойдём, - сказал Хамза, вставая.
КНИГА ВТОРАЯ
Глава шестая. ВРАГИ И ДРУЗЬЯ