Хамза
Шрифт:
– Торговец.
– Пророк Магомет всегда хорошо относился к торговле, - назидательно сказал главный шейх гробницы.
– Считал её одним из самых достойных занятий для мусульманина.
Старик выпрямился. В глазах его снова засветилась гордость и независимость. Он опустил руку в карман и достал большой жёлтый кошелёк.
Шейх Махсум привычно вышел вперёд, чтобы принять пожертвование, но смотритель гробницы сам взял кошелёк и открыл его.
– Не много ли здесь?
– прищурился Миян Кудрат.
– Вы слишком щедры...
–
– Достойный ответ, почтенный Мебува, - согласился смотритель и передал кошелёк Махсуму.
Медленно подойдя к лежащему на носилках мальчику, главный шейх долго смотрел на больного. Потом откинул цветастую накидку и начал щупать скрюченные ноги, тело, руки, плечи.
Положил руку на лоб.
– У него очень высокая температура, - сразу определил шейх.
– Да, да, она держится вот уже несколько месяцев, - поспешно подтвердил Мебува.
– Вы упустили время, - выпрямился Миян Кудрат, - болезнь задела суставы, а температура ослабила сердце...
– Лицо сберегателя усыпальницы было равнодушно, непроницаемо. Весь его вид говорил о том, что старик сам виноват в тяжёлом состоянии своего сына.
– Но есть надежда, что святой Али...
Мебува рухнул на колени.
– Я умоляю вас, великий человек!
– жалобно заговорил старик.
– Спасите моего сына!.. Я не пожалею ничего, чтобы возблагодарить святого Али-Шахимардана.
– Нужно сильное средство, - холодно произнёс главный шейх, - очень сильное, чтобы встряхнуть весь организм вашего сына.
– Я согласен, я согласен на всё, - горестно закивал головой Мебува.
Смотритель гробницы подозвал к себе шейха Махсума.
– Где дервиши?
– Божьи люди сидят там, за мазаром, - показал рукой Махсум.
– Они вкушают пищу, которую ниспослал им святой Али.
– Позови их.
Чем больше всматривался Хамза в лежащего на носилках больного мальчика, тем сильнее охватывала его сердце жалость к нему. Но ещё больше жалел он старика отца, стоявшего на коленях перед носилками. Если даже ему, Хамзе, было так тяжело карабкаться сюда, на гору, то каково же было подниматься по этим высоким ступеням старому Мебуве?
Хамза посмотрел вниз, в долину реки. Как красиво было вокруг! Как ярко и приветливо светило солнце, серебря снежные верхушки гор! Как весело и молодо зеленели вдали луга, покрытые цветастой накидкой тюльпанов и маков! Как таинственно и загадочно плыло на фоне чёрных скал белое облако, похожее на большого лебедя или скорее на сказочный ковёр-самолёт из "Тысячи и одной ночи"...
А больной мальчик на носилках не видит ничего этого, потому что он не может даже приподнять голову. И старик Мебува тоже не видит, потому что глаза его залиты слезами.
Почему же должны мучиться эти люди, если всё так хорошо и красиво вокруг - солнце, небо, горы, луга, цветы, облака?
Грустно сделалось на душе у Хамзы. Ему вдруг очень захотелось чем-нибудь помочь старику Мебуве.
–
– Нет, сынок, не могу, - вздохнул Хаким.
– Я всего лишь обыкновенный табиб. А ему не сумели помочь даже учёные доктора.
...Из-за угла мазара показалась толпа дервишей, одетых в разноцветное тряпьё и острые конусообразные шапки. С шумом и гвалтом окружили они носилки, звеня висящими на поясах медной посудой и железным хламом.
– Эй, божьи люди!
– зычно крикнул Миян Кудрат.
– Довольны ли вы пищей, которую послал вам Али-Шахимардан?
– Довольны! Рахмат!
– кривляясь и гримасничая, закричали в ответ дервиши.
– Святой Али хороший хозяин!
– Тогда устройте нам радение, но только настоящее радение!
– двинулся к дервишам главный шейх.
– К нам прибыл смиренный мусульманин, у сына которого в сердце поселились дьяволы! Только вы одни, самые честные и праведные мусульмане, можете изгнать их. Ло иллохо! Илло оллоху!
– Е-хув! Е-хак!
– завопили дервиши.
– Ло иллохо! Илло оллоху! Е-хув! Е-хак!..
Что тут началось! Даже много дней и недель спустя не мог забыть маленький Хамза этого жуткого зрелища.
Напутствуемые высшим духовным лицом Коканда и Маргилана, дервиши начали топтаться на месте, качаться из стороны в сторону, трястись, прыгать, подскакивать, приплясывать, то и дело вскидывая вверх руки, задирая ноги, запрокидывая головы. Они запричитали, заплакали, заголосили, завыли так, как не смогла бы сделать это тысяча отборных злых дивов и дьяволов.
Железный хлам и медная посуда, привязанные к их поясам, издавали неимоверный шум - горная лавина и камнепад не смогли бы сравниться с какофонией этих звуков.
– Е-хув! Е-хак! Ло иллохо! Илло оллоху! Е-хув! Е-хак!
Дервиши паясничали, гримасничали, падали на колени, катались по земле, вскакивали, кидались друг на друга, снова падали, дрыгали ногами, скребли землю руками, засовывали пальцы в рот, царапали лицо, полосовали свои рубища и лохмотья... Это было действительно настоящее фанатичное радение! Вид людей, беснующихся, неистовствующих, рвущих на себе длинные, грязные, свалявшиеся волосы и бороды, выворачивающих руки и ноги, наносящих себе раны, был воистину страшен и отвратителен.
Но всё было правильно - дервиши изображали злых дивов и дьяволов. Они и должны были быть похожими на самых диких и ужасных чудовищ, поселившихся в сердце больного. А нанося себе раны, они тем самым пугали этих дивов, убивали их в себе, грозили им, изгоняли их из сердца больного.
Хамза спрятался за спину отца. Мальчика бил нервный озноб, он дрожал от ненависти и отвращения к дервишам.
– Ата, ата!
– звал Хамза отца.
– Уйдём отсюда!
Но Хаким не двигался с места. Он знал, что с радения уходить нельзя, - в своём фанатичном ослеплении впавшие в безумие дервиши могли догнать уходящего и убить на месте.