Хамза
Шрифт:
– Абу Райхан Бируни, учитель мой, простите меня, слабого и немощного сейчас...
Мечеть безмолвствовала.
Хамза стоял на коленях, положив голову на книги, плечи его содрогались.
Миян Кудрат, обернувшись, нашёл шейха Исмаила и приказал глазами: начинайте!
Вспыхнуло пламя. Затрещал огонь. Клубы чёрного дыма потянулись вверх.
Хамза не отрывал голову от книг. Языки пламени, выбрасывая искры и пожирая страницу за страницей, всё ближе подступали к нему, но он был неподвижен, голова его покоилась на книгах...
–
– истерично закричали из толпы.
– Он сгорит!
– Не подходить!!
– рявкнул Миян Кудрат.
– Грешник кается!
– Ибн Ямин!
– кричали зрители.
– Очнись! Твой сын горит!
Ибн Ямин поднял голову.
– Хамза! Сынок! Что же ты делаешь?
– жалобно застонал он.
– Твой сын хочет сгореть!
– потрясая руками, надрывался хазрат.
– Вместе со своими учителями, которые давали ему уроки безбожия!
Ибн Ямин подполз к сыну, потянул его за халат:
– Уйдём отсюда, уйдём!..
Пламя вспыхнуло с новой силой. Столб искр взметнулся вверх.
Старик, выпустив халат сына, без чувств упал около него.
Завки жил неподалёку от соборной мечети. Туда и отнёс Хамза отца. Когда он шёл по улице, держа ибн Ямина на руках, люди отворачивались от него.
К вечеру пришли Степан и Аксинья с Гиясом. Ибн Ямин все ещё был без сознания. Он впал в забытье, в обморочный старческий сон.
– Оставайтесь ночевать, - предложил Завки.
– И то верно, - согласился Соколов.
– Да и дитё как нести на ночь глядя?
– Аксинья качала Гияса.
Хамза в разговоре участия не принимал. Он молча сидел около отца.
Мужчины перенесли ибн Ямина в сад, на воздух. Завки начал устраивать гостей на ночь.
– Вот это ваша комната, - показал он Степану на боковую пристройку, - а семейных людей вот сюда положим, в самую большую... Тем более что их трое.
– А сами где ляжете, учитель?
– Я посижу с ибн Ямином, - вздохнул Завки.
Хамза продолжал сидеть около отца молча, отрешённо, ко всему безразличный. Казалось, что его ничего не интересует.
– Пойдём спать, - позвала мужа Аксинья.
– Утро вечера мудренее.
– Утро, день, сумерки - какая разница!
– вдруг взорвался Хамза.
– Мы живём в ночи, во мраке, и ему нет конца! Зажигаем фонари, костры, факелы - их поглощает тьма! Создаём школы, - их разрушают! Произносим лозунги - их не слышат! А стоит мулле, как сотни лет назад, провозгласить очередной намаз - и тысячи людей опускаются на колени...
У Степана сузились глаза, но Завки положил ему руку на плечо, сжал плечо.
– Вы бы только посмотрели сегодня на эти тысячи обманутых людей!
– раскачивался Хамза из стороны в сторону.
– На их глазах горели книги... книги! Самое великое изобретение человека... А они не шелохнувшись смотрели, как исчезают в огне великие мысли и чувства, переданные им через века... И никто даже не попытался защитить эти
– Хамза, ты сказал, что всё выдержишь, - напомнил Завки.
– И мне казалось, что я всё выдержу, учитель, но выходит, что костра из книг я выдержать не могу.
Хамза крепился несколько секунд, потом закрыл лицо руками.
Слишком жесток и немилосерден был сегодняшний день, слишком большое напряжение пришлось пережить.
Аксинья не отрываясь смотрела на мужа. Глаза её были затоплены любовью, страхом, тоской, ненавистью к разлуке.
Хамза оторвал руки от лица.
– Сегодня вместе с этими книгами сожгли мою молодость... Вся моя юность прошла с этими книгами... Это были мои друзья, товарищи, мечты, надежды... Их мне подарил отец... Я учился по ним жить, понимать людей... Они мне объясняли мир, помогали, спасали...
Степан хотел что-то сказать, но Завки опять положил ему руку сзади на плечо, прошептал в затылок:
– Не надо, ничего не надо говорить... Ему очень больно, очень тяжело сейчас. Это пройдёт...
Аксинья лежала рядом с мужем. Хамза смотрел в потолок.
Маленький Гияс спал около них.
– Не любишь, не любишь, - плакала Аксинья, - бросаешь нас, уезжаешь куда-то... Ты никогда не любил меня по-настоящему, я знаю! Ты любил только Зубейду. Надо было забыть её - тут я и подвернулась... Ты всё время хочешь забыться, убегаешь сам от себя...
– Ты жена мусульманина, Аксинья... А каждый мусульманин должен хотя бы один раз в. жизни побывать в Мекке.
Она обняла его, поцеловала, гладила пальцами обожжённые брови...
– Сладкий мой, ненаглядный, неужели я больше не нравлюсь тебе? Неужели разлюбил, неужели всё забыл, что у нас было?..
То, что может женщина, не может даже бог. Где-то далеко-далеко, за краем сегодняшнего дня, за обрывом последних недель и месяцев, над цветами и травами горной степи джайляу, взошло золотое солнце. И лучи его, пришедшие из прошлого, растопили лёд настоящего.
Время качнулось, отступило... Золотые волосы Аксиньи, рассыпавшись по лицу Хамзы, спрятали его от мира. Он взлетел над землёй...
Завки и Соколов сидели в саду.
– Степан Петрович, - спросил Завки, - а это действительно вы дали Хамзе совет ехать в Мекку?
– Я?
– удивился Степан.
– А почему вы так решили?
– Хамза сам сказал нам об этом.
– Кому - нам?
– Мне и отцу.
– Больше никого не было?
– Нет, никого.
– Дело было так... Нам стало известно, что после случая на заводе, когда Хамза хотел поджечь хлопок, старый его друг Садыкджан-байвачча дал полицмейстеру Медынскому взятку пять тысяч рублей и попросил его выслать Хамзу из города. Такую же взятку байвачча дал и Мияну Кудрату, который начал готовить всю эту комедию с письмом от народа и отлучением ибн Ямина от мечети...