Ханна
Шрифт:
— Мне кажется, вам следовало бы лучше подумать… — что на ее языке означает примерно следующее: "Если не будете делать то, что я прошу, или будете действовать мне на нервы, я вопьюсь зубами вам в горло и высосу всю кровь до последней капли…"
В это время ее капитал тянет уже на 120–130 тысяч фунтов и, судя по тому, как идут дела, должен утроиться или учетвериться в ближайшие пять лет.
Мужчины уходят.
Взгляд серых глаз впивается в Менделя. Не произнеся ни слова, она внезапно отводит эти широко раскрытые глаза и чуть было не хватается за шнур для задергивания
— Где он, Мендель?
— В Монте-Карло. Он пробудет там до конца августа.
— У него все хорошо?
— Да
— Он женат?
— Нет.
Но, разумеется, она почувствовала легкое колебание в его голосе.
— Он намерен жениться?
— Если ты это допустишь. На американке по имени Мэри-Джейн Галлахер.
— Богатой?
— Очень богатой.
Он принялся докладывать почти все подробно. Она не перебивает его, оставаясь неподвижной и невозмутимой. Сидит за письменным столом, без малейшей дрожи положив свои тонкие белые руки на поднос. Мендель говорит, что ему удалось восстановить весь маршрут Тадеуша начиная с того дня, когда, выгнанный Доббой Клоц из Варшавы, он приехал в Париж. Во французской столице нашел работу в ресторане в квартале Оперы, сначала в роли посудомойщика, а затем, в силу своей ловкости, официанта. Работал много месяцев, пока не скопил достаточно денег, чтобы вернуться в Польшу…
— В Варшаву?
— Да.
— Это глупо: его искала полиция.
— Видно, это его не смутило.
— Когда он приезжал?
— В июне. Тебя там уже не было. Ты уже села в Данциге на пароход.
— Что означает это возвращение?
— Понятия не имею.
— Мендель!
Но Мендель повторяет еще раз: ни малейшего понятия, Ханна. Она качает головой:
— Пожалуйста, продолжайте.
— Тадеуш недолго оставался в Варшаве. Может быть, действительно из-за полиции. Он вернулся в Париж, на прежнюю работу. Однажды за столом, который он обслуживал, услышал, как мужчина говорил о том, что ищет секретаря, знающего по меньшей мере русский и французский и способного писать на этих двух языках. Не очень обычно предприимчивый, Тадеуш собрался с духом и…
— Откуда вы это узнали?
— Только, пожалуйста, без дурацких подозрений: просто я был в том ресторане. Я пошел туда, потому что, будучи в Варшаве, твой Поляк упомянул его название в разговоре с одним из своих университетских друзей.
— Логично.
— Вполне с тобой согласен, Пигалица. Я могу продолжать?
— Да, дорогой Мендель.
— …Собрался с духом и представился. Несколько дней спустя его нанял Джон Д. Маркхэм, миллиардер и личный друг президента Кливленда. Он дважды избирался в Белый дом и был послом в Санкт-Петербурге. Вместе с ним Тадеуш выехал в Штаты, чтобы осесть там под именем Ньюмена. Разумеется, из-за русской полиции…
— Теперь, Ханна, он американец.
— Плевать, — отвечает она.
— Три года при царском дворе. В марте 96-го возвращение в Америку. Маркхэм становится помощником госсекретаря…
— Там это что-то вроде премьер-министра.
— Но, смещенный неким Мак-Кинли, Кливленд покидает Белый дом, и старый Маркхэм, которому уже больше семидесяти, решает уйти в отставку и взяться за мемуары. Проводит все больше и
— Отсюда и поездка в Италию. Ты знаешь все, Ханна. Марьян рассказывал мне о голландце, с которым у тебя возникли сложности.
— Не будем об этом, все уже улажено. У вас с собой стихи Тадеуша?
— Десять экземпляров.
— Вы могли бы купить все.
— Ты сделаешь это сама, Ханна. Маркхэм и Галлахеры очень дружны. Эта Мэри-Джейн провела прошлое лето на вилле "Босолей".
— Красивая?
— Да, недурна.
— Брюнетка?
— Блондинка. Пепельная блондинка с глазами цвета ореха.
— Высокая?
— Достаточно высокая.
В глазах Ханны он читает следующий вопрос и предвосхищает его:
— Ханна, вы совсем разные! Она выше тебя почти на голову, она криками выражает свое восхищение памятниками и цветами, она нуждается в помощи, чтобы выйти из кареты или подняться по лестнице. Она не знает, сколько стоит хлеб: пенни или пять фунтов.
— Умеет играть на чем-нибудь?
— На пианино.
— Я пыталась, — спокойно отвечает Ханна, — Дебюсси мне показывал, как это делается. Затем я наняла учителя. Результат нулевой. Она, как и Тадеуш, умеет управлять безлошадным экипажем?
— Да.
Наконец Ханна приходит в движение: опускает голову, вновь подымает ее.
— Я куплю себе пианино и буду учиться. Что еще она знает из того, чего не знаю я?
— Есть сотни вещей, которые знаешь ты и о которых она даже понятия не имеет. И…
"Закрой-ка рот, Мендель Визокер. Поскольку ты хорошо знаешь, и Ханна так же хорошо знает это, что весь вопрос именно в этом: в огромном количестве вещей, которые Ханна знает и может делать, ее потрясающая индивидуальность, ее манера руководить людьми… Мир, вселенная, бездна между нею и этой Мэри-Джейн Галлахер, богатой, но обычной девушкой, одной из тех, на которых мужчина может спокойно жениться без боязни быть сожранным заживо…"
— О черт! — воскликнул Мендель, охваченный внезапной грустью. — Ханна, ты вызовешь своего Поляка в Вену или сделаешь вид, будто случайно встретила его в "Отель де Пари" в Монте-Карло, заказав при этом особый лунный свет?
— Это произойдет в Вене.
— Ты все приготовила, да?
— Все.
— А если бы я его не нашел?
Вместо ответа она ему улыбается. И Кучер узнает это выражение лица, которое было у нее пятнадцатью (или семнадцатью) годами раньше, когда он задавал семилетней Пигалице слишком уж наивный вопрос.
Она останавливает на нем свой непроницаемый взгляд и спрашивает:
— А что вы рассказали ему о себе?
— Откуда ты взяла, что я с ним говорил?
Она раздраженно качает головой с видом человека, страдающего при виде такой примитивной лжи.
— Вы, разумеется, говорили с ним, Мендель. Вы следили за ним целый месяц и даже больше. А в конце вы с нимговорили. Потому что хотели знать, что у него в голове.
Молчание.
— Думаю, завтра я уеду в Америку, — холодно произносит Мендель. — Я достаточно наслушался.