Хаос
Шрифт:
– Напрасно вы скрываете, – подчеркнул Микаэл ехидно, – никто не посягает на вашу наживу, не бойтесь. Купили вы за шесть с четвертью, а продали за семь. с четвертью. Посчитайте-ка, Заргарян, сколько это выйдет на сто тысяч пудов?
– Ровно пять тысяч рублей, – ответил Заргарян тотчас и не без злорадства.
– Рад, очень рад, – обратился Микаэл к инженеру, – по крайней мере, отныне меньше будете ругать буржуа при друзьях-идеалистах.
– Я не ругаю буржуа, а друзей-идеалистов у меня нет.
– Странно, очень странно, – продолжал Микаэл возбужденно, – выходит, что все мы идеалисты, покуда голодны. А стоит нам отведать вкус
– Не понимаю, Микаэл Маркович, к чему вы все это говорите? – спросил Сулян, по-прежнему с улыбкой.
– К чему? Да так… А разве не правда, что вы, человек с высшим образованием, втихомолку делаете то же самое, что мы, неучи, делаем открыто?
Все с удивлением смотрели на Микаэла. Никто не мог понять причины его неожиданных и неуместных нападок на инженера. Между тем причина была, хотя и очень деликатная: нападая на него, он в присутствии девушки косвенно выражал свое пренебрежение к людям с высшим образованием. Таилась в этих нападках и шпилька против родного брата, в эту. минуту, как казалось Микаэлу, овладевшего вниманием Шушаник.
Микаэл был настроен не против Суляна, но решительно против всех присутствующих. Его раздражал даже ропот паралитика, время от времени доносившийся из соседней комнаты. Однако молчание Смбата начинало его смущать, он решил взять себя в руки. Заргарян поспешил переменить разговор. Ходили слухи, что один из местных крупных нефтепромышленников собирается продать свои промысла английскому акционерному обществу.
Сулян, предав забвению язвительные выпады Микаэла, стал доказывать, что с практической точки зрения, при нынешней выгодной конъюнктуре, было бы большой ошибкой продавать богатства страны иностранцам, хотя бы и за большие деньги. Тут Сулян был на высоте своего призвания; обнаруживая весь свой хозяйственный нюх, он с воодушевлением обрисовал блестящую будущность нефтяной промышленности. Никто не мог опровергнуть его доводы, даже Смбат, который возражал ему.
Воспользовавшись горячим спором, Микаэл, уже значительно успокоившись, обратился к Шушаник:
– Вы сердитесь на меня?
Девушка неопределенно кивнула.
– Я готов просить извинения, – прошептал он. – Налить вам еще чаю? – громко спросила Шушаник, давая понять, что разговор вполголоса неуместен.
Это явное пренебрежение взбесило Микаэла. Он встал, подошел к окну и устремил взгляд на далекие вышки, нервно теребя цепочку от часов.
Несколько минут он смотрел в раздумье. А когда обернулся, Суляна уже не было, а Заргарян разговаривал на балконе с рабочими, держа какие-то перепачканные нефтью тетрадки.
Какая перемена! Лицо Шушаник уже не выражало прежней холодности. Девушка была поглощена беседой. Глаза ее восторженно сверкали; время от времени она нежно склоняла голову и, слегка краснея, перебирала бахрому скатерти. В невзрачной прозаической обстановке она и Смбат беседовали о вещах, чуждых этому воздуху, насыщенному неприятным запахом нефти. Смбат говорил о любви к природе там, где у природы не было ни единой привлекательной черточки.
Микаэл, настроенный против брата, попытался было вмешаться в разговор, но заметил, что лицо Шушаник сразу изменилось. Она не могла скрыть, что ее занимает беседа только с одним Смбатом.
Вошел Заргарян и положил перед хозяином кусок известняка, пропитанного нефтью. Его только что добыли из новой скважины, и Сулян поспешил показать Смбату находку. Микаэл небрежно взял
– Мне кажется, что забьет фонтан.
– Видно, на твое счастье, – добавил Смбат, – пообещай что-нибудь Давиду, если забьет.
– Обещай ты сколько хочешь, мне все равно, – ответил Микаэл не без иронии.
Он подошел к Шушаник проститься.
– Погоди, нам вместе ехать, – обратился к нему Смбат.
– Я не в город, – бросил ему Микаэл и быстро вышел, не объясняя куда.
Было время, когда какая-нибудь женщина относилась к нему холодно или невнимательно, Микаэл с пренебрежением отворачивался от нее, как от дешевой игрушки. К женщинам он относился, как к одежде: не понравится или не подойдет, – бросает и заводит новую. Сегодня впервые он почувствовал себя униженным пренебрежительным отношением женщины. Микаэл злился на Шушаник и проклинал себя – зачем он чувствителен к ее холодности.
Выйдя от Заргарянов и миновав черные ряды вышек, Микаэл очутился на большой дороге. Полчаса спустя он остановился перед длинным придорожным строением. Оно принадлежало одному из дальних родственников Алимянов, незначительному нефтепромышленнику, лично управлявшему своими промыслами. Из-за густого пара вышел тощий человек с седеющей бородой, с закоптелым лицом, в кожаной куртке и широкополой шляпе.
– О-о, здорово, Микаэл, – встретил он гостя, – как это бог помог тебе вспомнить о нас?
– Дядя Осеп, сегодня я твой гость.
– Милости просим, честь и место!
Осеп проводил гостя к себе, в сырые комнатушки с низким потолком.
– Не обессудь, дружок, дворец мой не из роскошных, – сказал он шутливо. – Ничего не поделаешь, утробы моих проклятых колодцев оскудели, нефть приходится выжимать по капельке. Полчаса назад опять искривилась труба в новой скважине – беда да и только. Не взыщи, я отлучусь минут на десять. Позови слугу, вели подать, что тебе угодно. Ах, свернуть бы шею этим бурильщикам!..
Дядя Осеп оставил гостя и исчез.
Микаэл, не раздеваясь, лег на кровать и, заложив руки за голову, уставился в почерневший от копоти потолок. Только теперь ему открылись неприглядные стороны его поведения, только теперь начали донимать его невыносимые укоры совести. С одной стороны – жертва его прихоти, Ануш, с другой – образ строгой Немезиды, исполненный беспредельного презрения. С одной стороны – безграничное отвращение, с другой – невольная робость перед незаметной девушкой. Там – недалекое прошлое в его сумрачных тонах, здесь – неопределенное настоящее, мрачное, беспросветное. Испытывая отвращение к Ануш, он тянулся к Шушаник. Ненавидя одну, был отвергнут другой – какой-то заколдованный круг. Подобно скорпиону, оказавшемуся в огненном кольце, ему оставалось вонзить в грудь собственное ядовитое жало – покончить самоубийством. Но его удерживала незримая рука, и внутренний голос неустанно шептал: «Ты испорчен, очистись. Очистись, заслужи уважение чистого существа». Ах, это существо! В чем его нравственная сила, так властно царящая над ним и заставляющая его постоянно думать о ней? Вот она в светлом уюте вечернего стола разливает чай гостям и не сводит глаз с Смбата, слушая неизменно его одного, беседуя только с ним одним. Неужели она любит его? Разве ей не ясен несчастный исход такой любви? А Смбат? Отвечает ли он тем же чувством? Если да, то почему же он скрывает? Как знать, может, и отвечает, а Микаэл, сам того не зная, играет смешную роль.