Хаос
Шрифт:
– Я все-таки… гм… опять скажу… гм… лучше мирно, – вставил Папаша.
Несмотря на соболезнующий характер визита, почтенный холостяк был очень весело настроен. Компания острила и отпускала шутки на его счет. Его обнимали, тискали, целовали. А он с улыбкой повторял:
– Миндаль, миндаль…
Это должно было означать, что шутки друзей ему приятны, как миндаль.
– Микаэл, скорей выздоравливай, – сказал Мовсес. – Папаша на днях закатит большой обед. Из Ирландии ожидают двух ученых путешественников. В их честь он хочет устроить банкет, авось удастся спустить им сомнительные нефтяные
Микаэл из вежливости принужденно улыбался, но вскоре болтовня друзей ему наскучила: ясно, что многие явились поиздеваться над ним, в особенности Мовсес, которого он не переносил. Микаэлу стало не по себе, когда апатичный картежник преднамеренно упомянул о Грише и намекнул на примирение.
– Должно быть, у тебя иссякли темы для острот, – сказал Микаэл сердито.
– Отчего же? Сколько угодно!
– Тогда оставь меня в покое.
– Ваше сиятельство, поехали, – обратился Мовсес к князю Ниасамидзе, – наш приятель в плохом настроении. Микаэлу показалось, что Мовсес сделал насмешливый жест. Нервы его не могли перенести даже самой невинной шутки. Не выдержав, он презрительно бросил:
– Да, я в плохом настроении, но это не имеет отношения к порядочным людям.
– Что ты этим хочешь сказать? – спросил Мовсес.
– А то, что за глаза ты про меня всякие гадости говоришь, издеваешься надо мной, как над трусом, и без зазрения совести являешься со своим сочувствием. Это непорядочно, дружок…
Замечание было справедливо. Мовсес почувствовал вину: ведь сострил же он однажды насчет приятеля, да еще при Суляне, имевшем неосторожность сообщить об этом Микаэлу. Тем не менее он попытался отразить удар:
– Не будем лучше говорить о порядочности, это завело бы нас далеко, и почем знать, какие дела там обнаружатся. Я предпочитаю молчать.
– Нет, уж лучше говори, – подчеркнул Микаэл с раздражением. – Хоть раз поговорим искренне.
– Искренне? Нет, друг мой, искренность – вещь залежалая, а я гнилого товара не покупаю. Не хочется просто мараться. Попробуй, хоть на минуту быть искренним – и увидишь, какие гнилые рыбы всплывут.
Намек был ясен. Микаэлу стало не по себе.
–
– Ваше сиятельство, – с едкой иронией обратился он к князю Ниасамидзе, – чтобы положить конец неприятному разговору, не могли бы вы рассказать что-нибудь из жизни тифлисского английского клуба?
Мовсес вздрогнул. Рассказывали, будто в английском клубе за картами он когда-то был уличен в легком шулерстве и вежливо выведен.
– Тем для разговоров у нас и в Баку хоть отбавляй, – заметил Мовсес, сильно задетый. – Думаю, что незачем за ними ездить в Тифлис.
– Например? – спросил Микаэл, покусывая губы.
– Например, разве не могут служить предметом разговора хотя бы женщины с усиками или же грубые лавочники, при помощи бандитов разыгрывающие роль Отелло?
Все молча переглянулись, потом посмотрели на Микаэла. Замечание было в высшей степени дерзким и язвительным. Ждали еще более оскорбительного ответа Микаэла. Кязим-бек от удовольствия покручивал усы, предчувствуя, что разгорится ссора и потребуется его вмешательство. Князь Ниасамидзе делал знаки
Микаэл, дрожа, с минуту смотрел в лицо противнику, потом его гнев распространился на всех.
– Чего вы от меня хотите? – крикнул он, не помня себя. – Зачем вы пришли? Кто вас просил? Ступайте, надоела мне ваша дружба, уходите!.. Вы мне больше не товарищи!..
Этот неожиданный взрыв изумил всех: обидел один, а досталось всем.
– Легче, легче, мы-то чем виноваты? – заметил Кязим-бек с иронией.
– Все вы стоите друг друга, все!..
– Молодец, нравится мне твоя откровенность, клянусь жизнью, – ты прав!
– Конечно… гм… он прав… – Папаша пытался свести ссору к шутке. – А то мы… гм… люди… что ли…
– Господа, – вмешался Мелкон, – я понимаю, отчего наскучила наша дружба Алимяну. Я тут, кроме черной нефти, чувствую, так сказать, чудесный аромат фиалки, ее свежесть, невинность. Гм, Сулян, чего ты озираешься? Думаю, что ты раньше всех постиг суть дела. Помнишь, что говорил?
Инженер очутился в затруднительном положении. Дело в том, что, удовлетворяя любопытство богатых молодых людей, угождая им, а главное – чтобы насолить Давиду Заргаряну, он позволял себе кое-какие намеки относительно Шушаник.
Неосторожные слова Мелкона напугали Суляна. В смущении он посмотрел на исказившееся лицо Микаэла и, чтобы положить конец разговору, сказал:
– Чем бы вас попотчевать, господа?
– Хватит и того, чем тут нас угостили! Пошли! – обратился Кязим-бек к друзьям.
– Ну да ладно…гм… обижаться нечего… гм… Микаэл, дорогой, как встанешь… гм… зайди ко мне… гм… – произнес Папаша, все еще не придавая ссоре серьезного значения.
Все вышли. Кязим-бек затянул:
Был муж с рогами,
Побил он молодца…
Микаэл в бешенстве вскочил. Но было уже поздно. Голос Кязим-бека замирал вдали.
– Негодяи! – крикнул Микаэл так, что все услышали…
6
Наконец, полиция известила, что Аршака отыскали в Тифлисе и скоро передадут семье. Беглец был пойман в ту минуту, когда под руку с какой-то женщиной входил в театр. Неизвестная успела скрыться, а Аршака на другой день отправили в Баку.
Юношу доставили домой в экипаже двое полицейских. От долгой бессонницы веки его распухли, лицо осунулось. Он походил на бездомного бродягу.
Вдова Воскехат с рыданием кинулась к сыну и прижала его к груди. Укоряла она его лишь за то, что он не предупредил ее об отъезде. В ее нескончаемых поцелуях вылилась вся материнская тоска. В ее ласках Аршак почувствовал опору против старшего брата. Потому-то не выказал страха, когда Смбат почти насильно втолкнул его в кабинет.
Старший брат требовал от младшего полного признания, но тот упрямо отвечал, что не обязан никому отчетом: он человек правоспособный и самостоятельный.
– Отвяжись от меня, я тебе не раб! – кричал Аршак, пытаясь вырваться.