Харами
Шрифт:
Зато через день к нам в батарею прибыло пополнение.
Когда я вернулся из палатки Семена, вдрызг проигравшись, то обнаружил, что на наших ящиках с минами в большой задумчивости сидит высокий, худой и небритый боец. Зимняя шапка с одним отвернутым и торчащим в сторону ухом, грязная шинель и нечищенный автомат дополняли сомнительной красочности портрет.
Оборванец выжидательно посмотрел на меня, и опустил голову на грудь.
— Ты кто? — спросил я его, покачиваясь на носках и засунув руки в карманы.
— Я в минометную батарею переведен, —
Мы оба замолчали. Я молчал, потому что думал, кого нам подсунул Лебедев? А почему молчал боец — не знаю. Возможно, он вообще был малоразговорчивым.
— Как тебя хотя бы зовут, молчун? — я попытался подбодрить его вопросом.
— Пименов.
— Из каких Пименовых будешь?
— Из гранатометчиков я.
— От Инина? — я, честно говоря, удивился. Не ожидал такого ответа.
— Нет, — сразу замотал головой боец, — я гранатометчиком в части числился, в третьем батальоне. А здесь я в пехоте был, на третьем блоке.
— А чего к нам?
— Так перевели. Меня не спросили.
— Ну и ладно! — какая, собственно говоря, мне была разница, откуда он пришел. Мало ли я перевидал их, всяких. — Располагайся, короче, в этой палатке.
Он поднялся как дед, скрипнув сразу всеми своими суставами, и загребая большими ступнями, поплелся в землянку.
Папен, Рамир, Алик… О! Кстати…
— Пименов! — окликнул я его. Он недоуменно остановился.
— В нашем тесном коллективе мы будем называть тебя Пимон. В землянке есть еще Папен, Рамир и…, - мне мгновенно пришло в голову озарение, — …и Лу-Лу. Знакомься!
Выражение лица Пимона не оставило мне сомнений в его конформизме: «Хоть козявкой назови, только в кузов не клади!». И он-таки отправился знакомиться с новыми друзьями.
Я же подошел к буссоли, чтобы в очередной раз осмотреть окрестности.
Если Скрудж в первую неделю собирал совещания в своем штабе каждый вечер, во вторую раз в два дня, а в третью — раз в три, то Лебедев прекратил эту «порочную» практику. На первом же совещании он убедился, что обсуждать ему с нами, собственно говоря, нечего. Система несения службы была налажена еще Скруджем, устоялась, закрепилась в сознании, выполнялась уже по инерции, и искать добро от добра Лебедев не стал. Он вполне мудро рассудил, что лучшее — враг хорошего.
Поэтому на втором вечернем совещании начблок сказал, что необходимости собираться больше нет. Если будет нужда, он вызовет всех в штаб; или того, кто ему будет нужен. Не имея абсолютно никаких возражений все разошлись. С этого момента мой мир сузился вообще до полоски нашей огневой позиции, палатки Семена и собственной землянки. Тащиться еще куда-нибудь у меня больше не было ни нужды, ни желания.
Разве что съездить к роднику что-нибудь постирать. Но это редко.
Чтобы не потерять форму, каждое утро, на рассвете, когда все в основном дремали, я делал зарядку. Отжимался, приседал, поднимал камни. Потом просыпался Вася, а я шел спать.
Хорошая погода, необременительное питание, свежий высокогорный воздух, и здоровый образ жизни
Впрочем, мне лично казалось это вполне заслуженным после холода, голода, сырости и грязи первых недель. В этот период обратно в часть вернулись почти все представители коренных национальностей из срочников. У представителей национальностей некоренных это вызвало большое удовлетворение. Теперь они могли наслаждаться миром и покоем, в какой-то степени. Обратно в место постоянного расположения не рвался никто. Хотя я мог это сказать только о нашем блоке. Что там было у других, не знаю.
Вот только меня от безделья уже начинало мутить.
Похоже, что мутило не только меня, но и нашего вождя — капитана Лебедева. А это было уже серьезно…
Пробило капитана в его самом слабом месте — по хозяйственной части.
Бульварной походкой, с выражением легкой усталости на лице, Лебедев пришел на нашу позицию, и слегка покрутившись, приник к буссоли. Я был один, в смысле без Васи, и настороженно наблюдал за действиями шефа. Всякое проявление инициативы начальства вызывало у меня большую озабоченность.
Босс осматривал панораму гор минут пятнадцать, сдабривая наблюдение междометиями типа «Хм-м» и «Гм-м». Его хмыканье сопровождалось плеском воды и скрежетом ложек — Папен драил котелки после завтрака.
Наконец капитан отпустил буссоль и задумчиво посмотрел на меня.
— Видишь коров? — спросил он внезапно.
— Да, — небольшое стадо я мог разглядеть и без посредства оптики.
— У нас тут под боком бродят тучные стада, а мы сидим без молока! Лебедев смотрел на меня так, как будто я лично был в этом виноват.
— Так это местных аборигенов стада! Что я, мы, могу сделать!
— Каких там местных!? Тут чехи всех коров у местных отобрали — нам местные жаловались, я у Дагестанова на совещании слышал. Так что даешь экспроприацию экспроприаторов!
«Черт с тобой!», — подумал я, — «прикажешь — за милую душу сделаем. Под твою ответственность — ради Бога!».
По всей видимости, после кратковременного руководства пятой ротой у нашего вождя крепко засела обида на всех местных жителей, как чехов, так и дагов. И к их имуществу он не мог относиться иначе как к возможности кое в чем отыграться. По крайней мере, мне так казалось по его глазам. Строго говоря, мне вообще было по барабану. А своих личных обид было тоже более чем достаточно.
— Снаряжаем экспедицию! — Лебедев повеселел, сладко потянулся и энергичными шагами ускакал в свою хибару.
Я же нашел место почище, с зеленой травой, разложил бушлат, разделся, и принялся загорать. Все же одним ухом прислушиваясь, а одним глазом присматриваясь в направлении возможных неприятностей.
Спустя где-то полчаса у штабной землянки стал собираться народ. В брониках на голое тело, обвешанные оружием, небритые и лохматые, бойцы производили дикое впечатление. Мне даже трудно было провести какую-нибудь историческую аналогию. Может быть, Запорожская Сечь? Но там хоть башку брили…