Харбин
Шрифт:
– Что, голубушка, не можете остановить ваш выбор?
Наталья Сергеевна улыбнулась:
– Сижу и мучаюсь, знаю, что, кроме чаю, мне сейчас ничего не следует, разве что фрукты, а рука так и тянется, причём, Анна Ксаверьевна, не к варенью, а именно к бисквиту, да чтоб пожирнее и послаще! А? Как вам это нравится?
Анна тоже улыбнулась и мягко, по-матерински, посмотрела на гостью. Она была немногим старше Натальи Сергеевны и имела одного сына, а Устрялова собиралась рожать уже второго, и тем не менее Анна чувствовала своё преимущество –
– Я когда была беременна Сашиком, восемь лет назад, Александра Петровича рядом не было, он уехал на германскую, конечно, была прислуга, но разве она может заменить… вы понимаете…
– Да, это счастье, когда муж и отец детей рядом!
– Вам сейчас хочется сладкого, а я не могла выбрать – мне одновременно хотелось и сладкого, и солёного, и спать. Почему-то я, особенно на ваших месяцах, всё время хотела спать. И мутило – меня всё время ужасно мутило.
– А я, вы знаете, первого, Серёжу, носила совершенно спокойно, только на последних месяцах болела спина, а сейчас просто как кто вселился в меня.
– Так в вас и вселился или вселилась!
Наталья Сергеевна удивлённо посмотрела на Анну:
– Ах да! – и засмеялась. – Конечно! Я даже не сразу вас поняла! А что там наши мужчины?
– Наши мужчины, – Анна с загадочной улыбкой выбирала фрукты и говорила с паузами, – снова выигрывают битвы у австрийцев и германцев и проигрывают войну большевикам.
– Дети, ну прямо дети – бородатые, усатые и в пенсне! Я помню, когда мы с Колей приехали в Иркутск, это было в девятнадцатом году, да ещё на зиму глядя, помню, как он не мог выбрать, что ему делать в первую очередь, служить Верховному или выбирать комнату для нашего жительства. Так и метался. Я смотрела на него, всё понимала, но мне было так его жаль…
– Это важно, что вы его понимали и жалели. Мужчинам это всегда так необходимо, они ведь не могут заниматься одной только семьёй. И что же он выбрал?
Наталья Сергеевна рассмеялась, и вид у неё был очень довольный.
– Оказалось, что он и в присутствие ходил, и интересовался квартирным вопросом!
– Значит, совмещал!
– Да!
– Ну и хорошо! Сейчас, голубушка, я отнесу им фрукты и вот бутылку коньяку, у них заканчивается, и вернусь. Вы пока не торопитесь?
Наталья Сергеевна повернулась к часам:
– Я думаю, часик я ещё выдержу, пусть поговорят, а то ведь, как вернёмся, Николай Васильевич снова усядется писать статьи, отвечать своим корреспондентам.
Анна вышла за дверь и снова услышала голоса мужчин, отчётливее всего был слышен голос Николая Аполлоновича Байкова. Она вошла.
– …Это нисколько не обеспечивает будущего, но делает его крайне возможным… – услышала она, видимо, окончание его речи.
– Цитируете Александра Ивановича! – с усмешкой глядя на Байкова, резюмировал Устрялов.
– Графа Герцена! – с неожиданным пафосом ответил Байков.
– Бастарда! – с той же усмешкой добавил
– Революционного бастарда, заметьте!
– Играете словами, уважаемый Николай Аполлонович! – Устрялов как скала стоял возле стола, сложив руки на груди, и спокойно смотрел на Байкова.
Анна посмотрела на мужа, тот не отрываясь смотрел на спорящих и принял из рук Анны вазу с фруктами и коньяк. Он думал: «Байков цитирует Герцена!!! Потомок древнего дворянского рода, «офицерская косточка», внучатый племянник самого Шамиля – цитирует революционера Герцена!!! Что-то, видимо, не так в Датском королевстве! – думал он, но не вмешивался. – Интересно, чем они закончат!»
– Не буду вам мешать, господа! Однако чем о политике, вот лучше обсудили бы этот сорт коньяку, правда, Саша? Вы, думаю, такого ещё не пробовали! – сказала Анна и подумала: «Настоящие дети – права Наталья Сергеевна – с бородой и в пенсне!»
Байков шумно выдохнул, взял бутылку, на которой не было этикетки, и с удивлением посмотрел на Александра Петровича, тот перехватил его взгляд и пояснил:
– Председатель Грузинского общества князь Хаиндрава презентовал нашему Географическому обществу от своих виноделов, сказал, что выделано из каких-то диких сортов китайского винограда.
– Я знаю Хаиндраву, очень дельный банкир и общественный деятель, но впервые слышу о том, что он князь.
– Не в курсе деталей, но выдаю за правду услышанное. Давайте пробовать! – сказал Адельберг, он был рад переменить тему, и открыл бутылку.
– Запах приятный, можно сказать – букет! – Устрялов поднял рюмку и посмотрел на свет. – И цвет очень красивый, посмотрите, господа!
Байков тоже поднял рюмку:
– Да! Видимо, не один год настаивался в хороших дубовых бочках, а на вкус?
Коньяк оказался ароматным, приятным и снял напряжение в разговоре. Байков выпил ещё рюмку, похоже было, что это смягчило его настроение, и он сказал:
– Я-то, господа, навоевался, да, собственно, никогда и не был сторонником войны, по мне так лучше бродить по тайге и ловить тигров или собирать гербарий!
Адельберг перебил Байкова и обратился к Устрялову:
– Вы, Николай Васильевич, не наслышаны ещё об охотничьих похождениях Николая Аполлоновича?
Устрялов крутил пустую рюмку и принюхивался к остаткам коньяка в ней.
– Действительно хороший напиток, передайте привет и благодарность князю, а может быть, они наладят тут производство, это было бы отлично… налейте мне ещё рюмочку, Александр Петрович. – Он протянул рюмку Адельбергу. – И, вы знаете, я вам очень признателен за наше знакомство! О Николае Аполлоновиче я слышал и даже в книжном магазине видел сборник его рассказов «В лесах и горах Маньчжурии», – если не ошибаюсь, четырнадцатого года издания…
Байков удовлетворённо кивнул.
– И если бы я был упрежден, что сегодня буду иметь удовольствие познакомиться с автором, я бы этот сборник купил и прочёл…