Хэда
Шрифт:
«По-моему, они любовники... Но раз правительство говорит, что этого нет, то и я поверю...»
Гошкевич достал из папки рисунки Можайского. Земля взрыта, как на батарее, вокруг квадрат небольших валов. Закутанные в черное, с полузакрытыми от солнца лицами, крестьяне роются в земле. Идет высадка рассады риса. Да, уже весна. Всюду начинаются работы на полях.
Есть небольшое поле и у семьи Уэда.
– Когда на шхуне, то вспоминаю, – заговорил Ябадоо и усмехнулся, – вижу работы с кореньями, сгибание горячих балок шпангоутов, рубку канатов военными мечами, варку смолы
– Пришло письмо из Симода, – сказал Гошкевич, – кажется, адмирал договорился с американцами, идет к нам на шхуне.
Александр не ответил.
Таракити поблагодарил и простился. Дома он рассказал, что Сайо – жена Кокоро-сан.
– Замолчи! – испугалась мать.
Таракити тут же сказал, что об этом никто не знает. Ябадоо постарался. Даже ее подруги молчат, добавил что-то еще более ужасное про Ябадоо и его семью.
– Сын! Замолчи, – мать кинулась к Таракити и зажала ему рот.
– Замолчи, замолчи, – подтвердил отец. – Пойдем на работу, и ты мне потихоньку расскажешь.
...Александр после ванны надел приятный бумажный халат. Сайо подала ему еще один пушистый ватный; к ногам поставила жаровню – хибачи.
Взяла шемисэн, и сразу же звуки струн погрузили Александра в другой мир.
«Он любит мою музыку, это воодушевляет его так, что он совершенно забывает меня!» – подумала Сайо.
Александр, казалось, понял, очнулся и взглянул на девушку. Она так развлекала его, так старалась угодить, была так заботлива и создавала уют и жертвовала ему собой, а так жесток ее взор. Он никогда не смеялся с ней и не смягчался. И она всегда смотрела на него без доброты! А вот говорят, что женщины привязчивы, что женщины Востока податливы. Но в ее любезностях есть что-то устрашающее.
На полу расстелена постель и положен валик у изголовья. На этом валике из красного шелка черные волосы, цвета воронова крыла, в сложной прическе окаймляли ночными волнами смуглое лицо Сайо.
Желтый фонарь с черными и синими рыбами и морскими драконами бросал странный и зловещий отсвет на ее постель. Ее тело казалось вызолоченным, и тени злых чудовищ касались его. Ее тонкие ноги лежали свободно и покорно, а жесткий рот и острые скулы лица как бы подчеркивали выражение страдания на ее лице, боль и отчаянную решимость, адское терпение и благородную, непоколебимую и непобедимую гордость.
Душа этой маленькой женщины, роскошной в своей золотистой, юной худобе, стройной и тонкой, оставалась недоступна и непокорна, но тело подчинялось скользящим теням, как ее обязывали.
В ласке она холодна, с жестким, даже злым взором или с закрытыми глазами, сжимая зубы, словно переносила пытку и ненавидела. Но ни звука жалобы.
Утром Александр сказал:
– Ты настоящая жена европейца! Скажи мне что-нибудь... Хоть что-нибудь...
– Что сказать? – сквозь зубы спрашивала Сайо.
– Что ты хочешь.
– Я никогда и ничего не хочу. Я очень покорная! – со вздохом сказала она и посмотрела насмешливо.
– Как?
– Я делаю только то, что мне велят.
– Ах, какая ты, право!
Он стал жадно целовать ее, и она закрыла глаза, стиснула зубы и пыталась отстраниться, и на короткий миг ее лицо, казалось, выразило чувство торжества и счастья.
«Но ты сам, Кокора-сан, очень жестокий и холодный. Как холодно ты прощаешься со мной!» – глядя в его глава, думала она.
Иногда Сайо кажется, что он с тайным презрением смотрит на нее. Он несколько дней не приходил. Иногда приходит с гостями и, как японец, не обращает на нее внимания. Он не нарочно это делает. Он благороден и никогда не обижает ее, нежен на словах и в поступках. Но очень холоден... У него учатся все плотники, он подает всем пример, показывает, как живут люди в западном мире.
...Ябадоо встретил Александра смеясь.
– Не могу столковаться с Сайо... без переводчика, – сказал Александр. – Она так и не понимает меня.
Сайо засмеялась сзади.
– Да отец ли он тебе? – с оттенком досады спросил он.
– Да, отец, отец, – ответила Сайо по-русски.
Пришел японец и сказал, что в море виден черный корабль.
Через два часа американская шхуна «Кароляйн Фут» бросила якорь в бухте. Баркас подошел к ее борту.
– Александр Александрович! Как шхуна? – спросил адмирал у Колокольцова.
– Закончена осмолка, Евфимий Васильевич!
Колокольцов перешагнул на штормтрап и стал быстро подыматься наверх.
– Обшиваем медью и делаем спусковое устройство.
– Благодарю вас, Александр Александрович!
Глава 16
АМЕРИКА В ДЕРЕВНЕ ХЭДА
Уэкава Деничиро явился на «Кароляйн». Он в коротком синем мундире с желтыми погонами, которые пришиты не вдоль, а поперек плеча и похожи на золотые квадраты. Новая форма японского флота? Штаны светлые, льняные, но не накрахмаленные, как хакама, а тщательно выглаженные, и туфли с высоким каблуком, как у женщины. Сабля и пистолет нового образца. Япония перевооружается? Создаются войска европейского типа? Путятин удивился больше всех. До сих пор он полагал, что никакая европеизация не происходит в Японии без его совета. Мне они утерли нос! Адмирал сам с невольным уважением смотрел на Уэкава. Тот заговорил с Бардом по-английски.
– Пожалуйста, свидетельство. Навигационные документы. Ваше заявление.
Достал из кармана печать, обмакнул в коробку с сукном в красной краске и шлепнул на положенный перед ним на столе капитанской бумаге. И написал по-английски: «Permission to go ashore» [46] .
Что делается! Боже мой! Американцы и в ус не дуют, довольны, но не показывают вида, привыкли, как и англичане, что во всем мире все говорят на их языке.
– Разрешается сойти на берег!
46
Разрешается идти на берег.