Хелен
Шрифт:
— Она ведь католичка, мистер Эддиман?
— Должно быть.
— Но не слишком набожная?
— Не уверен.
— Она отказалась от моих услуг.
— Ну и что?
— Может быть, вы её уговорите? По крайней мере, её захоронят в освященной земле.
— А она этого хочет?
Священник потряс головой.
— Когда я это предложил, она только
— Пусть сама решает.
К нам приблизился начальник тюрьмы.
— Я понимаю, как вам трудно, мистер Эддиман, — сказал он. — Вы были с ней очень близки. Поэтому, если хотите уйти, мы не станем возражать.
— Я останусь.
— Может быть, мне все-таки попытаться уговорить ее? — спросил отец Бриджмен.
— Позвольте ей умереть спокойно.
Охранники вывели Хелен во двор — один шел впереди, второй сзади.
— Я хочу, чтобы она умерла с миром, — не унимался священник.
— Оставьте меня в покое, — отмахнулся я.
Хелен заметила меня и улыбнулась — прекрасная даже перед смертью.
— Блейк! — негромко окликнула она.
Руки ей ещё не связали и Хелен протянула их ко мне. Священник раскрыл молитвенник и принялся читать.
Я приблизился к Хелен.
— Милый мой Блейк, — она обратилась к начальнику тюрьмы: — Он — мой самый близкий друг. Могу я поцеловать его на прощанье?
Начальник кивнул. И он и все остальные отвернулись, делая вид, что чем-то заняты. Впервые за все время я обнял Хелен, прижав её к себе обеими руками, и поцеловал, чувствуя, как её пальцы утирают слезы с моих щек.
— Не надо, Блейк. Сейчас все это кончится, — она снова обратилась к начальнику тюрьмы: — Пожалуйста, давайте закончим побыстрее. Так будет лучше для всех.
— Вам позволено последнее слово.
— Нет, — покачала головой Хелен. — Мне нечего говорить. Но я не хочу, чтобы мне закрывали голову этим черным мешком.
— Это ваше право, — согласился начальник.
Ей связали руки за спиной, и палач провел её по деревянным ступенькам на эшафот. По бокам встали охранники, хотя их присутствие вовсе не требовалось. Палач набросил
Несколько минут спустя палач перерезал веревку, а охранники подхватили её тело. Врач осмотрел его и торжественно провозгласил, что Хелен мертва.
Сидя в машине вместе с Клэр и ребятишками, я ехал по главной улице Сан-Вердо по направлению к Фремонт-сквер, мечтая лишь об одном — никогда сюда не возвращаться. Было десять утра, и старые ведьмы уже облепили игральные автоматы, дергая сухонькими морщинистыми лапками за рычаги и без конца скармливая монетки в ненасытные пасти. Всякий раз, когда им удавалось выстроить в одну линию три сливы, три персика или три колокольчика, автоматы изрыгали из своего чрева поток серебра, а воздух оглашался заливистым старушечьим смехом.
Притормозив напротив скопища игральных автоматов, я выбрался наружу.
— Зачем ты здесь остановился? — спросила Клэр, но я не ответил.
Прошагав к автомату, я замер на месте.
— Есть! — взвизгнул тонкий надтреснутый голос.
Из автомата дождем посыпались полудолларовые монеты, а облепившие автомат старушенции поспешно опустились на четвереньки, подбирая с тротуара серебряные кругляши.
И вдруг я услышал её голос:
— Блейк!
Прозвучал ли он вслух, раздался ли в моей голове или исторгнулся из глубин моей памяти — я так никогда и не узнал. Я стоял и смотрел, а на меня взирали радостные морщинистые лица с жадно горящими глазами и оскаленными ртами.
Я вернулся к машине.
Мы уже выехали из Сан-Вердо и мчались по раскаленной пустыне, когда Клэр сказала:
— Больше ведь такое с нами никогда не случится — да, Блейк?
— Никогда, — ответил я.