Херцбрудер
Шрифт:
Ефим пожал плечами.
— Тебе это неприятно?
— Напротив. Только я ведь недоносок.
— А я вообще никто. Только я лучший в мире специалист по донашиванию недоносков. Вот был у меня такой знакомый, Акаша...
Тут я начала всю эту историю, не касаясь, правда, позавчерашней сцены соблазнения. Я сказала, что между нами ничего не было.
— Так он импотент, — сказал Ефим.
Я протянула руку и коснулась оконного стекла.
— Что это? Зачем ты трогаешь окно?
— Ты первый, кто об этом
— Так наверное, ты больна.
Я помотала головой.
— Мне очень понравилось, как ты написала в чужую кровать. Из этого могла бы получиться неплохая новелла.
— Я не литератор. Я Маша Комарова. С такой фамилией не бывает литераторов, а только мещане и разбойники. Какое это чудо — московское мещанство, правда?
— Неужели у тебя и правда температура 37 с половиной? Можно я потрогаю твой лоб?
Он подошел ко мне и потрогал мой лоб. У него тоже были теплые руки, наверное, от водки. Он улыбнулся и провел рукой по моей щеке.
— У тебя нос красный.
Он чуть наклонился и попытался меня поцеловать. Я отстранилась.
— Оставь. Зачем это...
— Я приду к тебе. Завтра.
— Приходи. Я тебя с Акакием познакомлю. С моим послушником.
Надо сказать, это его задело. Не то чтобы он сгорал от любви, но просто — как же так?.. Но все-таки он пришел — и опять с водкой. Мы долго ждали Акашу, но его все не было. А водки было много, и я забыла обо всем. Я уже три дня не ела снег, и — где моя былая осторожность! — я не устояла. Меня заботило только одно — было ли ему хорошо со мной.
И вдруг я почувствовала — ЭТО еще не кончилось, а я вдруг почувствовала — что я Ефима совершенно не люблю и что мне хочется потрогать холодное стекло и вообще я люблю Акашу, люблю безумно, как только может почти тридцатилетняя женщина любить молоденького мальчика, чьи руки не тянутся к известным местам, а повисают вдоль тела, как две колбасы, и который говорит "ой, мама"... У меня слезы текли по щекам и тут же испарялись, потому что щеки горели, а руки Ефима были тошнотворно горячими после водки...
И тут пришел Акаша. Он, оказывается, целый час стоял под дверью и только теперь решился войти — да как! Этот маленький дурачок не поленился спуститься вниз и снова подняться... по водосточной трубе. Стекло разлетелось в мелкие осколочки — на подоконнике стоял Акаша, мой славный, глупый, святой Акаша — а ведь он и вправду святой! Я накинула халатик и бросилась к нему на шею, с восторгом вдыхая морозный воздух, хлынувший на меня из разбитого окна. Меня душили слезы, я вцепилась в акашину куртку, я кричала и корчилась, и вдруг опустилась на колени.
— Я пришел сказать,- Акаша опустился рядом со мной на хрустящие стекла и глядел на меня своими розовыми глазами — я пришел сказать, что я тебя больше
Тут я расхохоталась. Господи, да я никогда в жизни так не смеялась... Я прямо-таки каталась по полу, и стеклянные осколочки впивались в мое тело и не таяли, а мне не было больно, мне было невероятно смешно. Я лежала на спине, полы халатика распахнулись, и мне даже не приходило в голову прикрыться как-то, я очень смеялась, извините.
Акаша постоял, глядя неизвестно куда, хотел что-то сказать, но передумал и, спокойно перешагнув через хохочущую меня, вышел.
Я перестала смеяться и поднялась, держась руками за подоконник, на котором еще не растаял снег с акашиных башмаков. Внезапно я обернулась. Ефим сидел на моей кровати и завязывал ботинок. Покончив с этим серьезным делом, он подошел ко мне и влепил такую пощечину, что даже сам испугался.
— Я же говорила, что я лучший в мире специалист по донашиванию недоносков!
* * *
Однажды мне позвонил Акаша и попросил разрешения помыться в ванной, потому что у них в общежитии отключили горячую воду. Я позволила — мне все равно, только ванну после него надо тщательно вычистить, этот тип от переживаний стал еще грязнее, наверное, он так и не мылся с того дня, как я его первый раз поцеловала, хоть и прошло уже месяца два.
Он пришел и уставился на себя в зеркало, казалось, он хотел до мельчайших подробностей изучить свое пупырчатое лицо. Потом он достал из кармана маленькое зеркальце и при помощи этого несложного приспособления стал рассматривать себя сбоку и сзади.
Я бросила ему чистое полотенце и ушла на кухню ставить чайник. Он покорно поймал полотенце и, аккуратно ступая своими большими ногами в грязных носках, прошел в ванную.
Позвонила Лизка.
— Привет.
— Ага.
— Приходи завтра к Ефиму, у него опять на квартире выставка утробного искусства. Он всю неделю сидел в своей комнате, наверное, что-нибудь такое высидел! Он тебя не звал, правда, но я тебя зову.
Я молчу.
— А у меня завтра свидание с одним музыкантом — посиди с ребенком, а?
Я молчу.
— Заодно посмотришь у меня тут всякие авангардные стихи — очень здорово.
Я пила чай и совершенно ни о чем не думала, мне было почему-то очень хорошо, как если бы был жив мой муж Комаров.
Я просидела бы еще очень долго, если бы не почувствовала, что, извините, хочу в туалет. А у нас совмещенный санузел. А за дверью мирно льется вода. Однако, он что-то долго не выходит. Черт возьми, уж не резать ли вены он сюда пришел! Так вот же тебе — решила я с неожиданной злостью — не буду дверь ломать, вот не буду! Нарочно подожду подольше. Я торжественно придвинула стул к самой двери и стала ждать, преодолевая некоторое неудобство, вызванное отсутствием в доме отдельного туалета.