Хейсар
Шрифт:
И как накликал — не успела Мэй ответить, как до нас донесся тихий стук, а за ним — голос баронессы Кейвази:
— Это я, Этерия! К вам можно?
Мэй недовольно поморщилась, нехотя встала, впустила гостью, вернулась к кровати и, недовольно закусив губу, присела на ее краешек.
Леди Этерия ничем не показала, что заметила ее неподобающее поведение, — подошла к ближайшему стулу, опустилась на сиденье и поинтересовалась, как я себя чувствую.
Могла бы и не спрашивать: с ее утреннего посещения прошло слишком мало времени, чтобы в моем самочувствии что-то сильно изменилось. Тем не менее
— Спасибо, уже намного лучше! Если бы не постоянная сухость во рту…
— …а еще частые боли в животе, слабость и головокружения, — ехидно дополнила Мэй, — то он бы сказал, что великолепно!
— Леди Мэйнария, вы забыли упомянуть о голоде… — напомнил я и зябко поежился: в данный момент меня больше беспокоило то, что я никак не мог согреться.
— Не «леди Мэйнария, вы…», а «Мэй, ты…»! — фыркнула моя Половинка и как ни в чем не бывало повернулась к баронессе Кейвази: — Какие новости от его величества?
Леди Этерия задумчиво накрутила на палец лахти и почему-то уставилась на меня:
— Завтра вечером будет тут…
— Ого, как быстро! — удивилась Мэй.
— Торопится…
Дальнейшую их беседу я толком не слышал — натянул одеяло до подбородка и попытался представить, как отнесется Неддар Латирдан к тому, что я не выполнил данное ему слово.
На первый взгляд, гневаться королю было не с чего — я нарвался на похитителей жены Ваги совершенно случайно и сделал то, что на моем месте сделал бы любой мужчина. Да и на второй — тоже: спас я не кого-нибудь, а детей его побратима. Увы, успокаивало это мало: привыкший повелевать, Вейнарский Лев мог проигнорировать все вышеперечисленное и упереться в то, что я все-таки сделал последний Шаг.
«У меня не было выбора… — представив будущий разговор с королем, подумал я. — И даже заранее зная, как этот бой изменит будущее Мэй, я бы все равно поступил так же…»
Подумал — и криво усмехнулся: последняя фраза была пустой — окажись я в той ситуации, зная, что вот — вот обреку Мэй на скорую смерть, сделал бы то же самое ТОЛЬКО ПОТОМУ, что любое мое действие, в итоге закончившееся спасением хотя бы одного ребенка, Двуликий все равно расценил бы как Шаг. А бездействие — как отступление от данного ему Слова.
Перед глазами тут же возник потрепанный корешок Дороги к Посмертию [211] , потом — хищное лезвие Серпа Душ [212] , изображенного в конце первой главы, и выделенная алым цветом фраза: «Прошлого не изменить. Поэтому меняйте будущее…»
«Будущее? — горько подумал я. — Поздно: Путь закончен, значит, я должен вернуться в храм…»
Шевельнулся, чтобы улечься поудобнее, но, видимо, перенапрягся, так как вдруг почувствовал, как на меня накатывает слабость…
211
Дорога к Посмертию — Священная книга Ордена Двуликого.
212
Серп Душ — оружие Темной половины Двуликого.
… Я смотрю в усыпанное звездами небо, но вижу сестру
Взгляд в пламя погребального костра — и у меня останавливается сердце: на лице Ларки, вокруг которой танцуют алые языки пламени, вдруг появляется грустная улыбка! Нет, она смотрит не на меня, а в небо. Но чувствует мой взгляд и словно говорит: «Я рада тому, что ты — рядом…»
Вижу ямочку, появившуюся на щеке, прыгаю вперед, хватаю сестренку за руку и отшатываюсь: это не ямочка, а рана, сквозь которую видны сломанные зубы!
…Пламя — вокруг меня: оно ластится к моим ногам, змейкой скользит по спине и животу, ласково прикасается к лицу. И тихо, на грани слышимости, шепчет что-то о покое, который ждет меня в Посмертии.
Слушаю — и не слышу, так как смотрю на уже тлеющий сарафан и не верю своим глазам: алые искорки срываются не с ткани, а с истерзанного лона и бедер, на которых все еще видна засохшая кровь!
Прокусываю губу, чтобы удержать рвущийся наружу крик. Подхватываю Ларку на руки, чтобы унести и обмыть ее тело перед тем, как его поглотит погребальный костер, еще раз смотрю в такое любимое лицо — и холодею от ужаса: родинка на подбородке, обернувшись капелькой крови, срывается с места, перетекает под правый глаз и врастает в кожу. А через мгновение исчезает шрам на левой брови!
— Нет… — доносится до меня чей-то хриплый голос.
— Нет! — повторяю за ним я. И, поняв, что именно я вижу, кричу во весь голос: — Не — е-ет!!!
Словно в насмешку, пламя взвивается ввысь, обжигает мне щеки, и я, упав на колени, вжимаюсь лицом в холодный как лед живот своей Половинки…
— Кром, проснись! Пожалуйста!! Тебе снится кошмар!!! — Голос Мэй, донесшийся ниоткуда, заставил меня открыть глаза.
— Я тут! В се хорошо! Слышишь?
— Слышу… — с трудом сдерживая бьющую меня дрожь, хрипло выдохнул я, приподнялся на локте и первый раз за много — много лет изобразил отвращающий знак.
Увидев движение моей руки, Мэй почему-то побледнела, потом прилегла рядом, прижалась к руке и горячечно зашептала на ухо:
— Чем думать о том, что тебе снилось, думай обо мне, слышишь?!
Я слышал. Чувствовал жар ее дыхания, тепло ладошки, касающейся моего лица, но видел перед собой лишь мертвое тело. И тихо сходил с ума от отчаяния, понимая, что, по сути, прозрел скорое будущее.
— Кро — о-ом? Тебе холодно, потому что ты замерз или из-за того, что увидел там, в своем кошмаре? — внезапно спросила она.
«Я в кошмаре почти всю свою жизнь… — горько подумал я. — И ты — в нем же. С тех пор, как Боги привели меня в Атерн…»
— Кро — о-ом? Тебе холодно?!
Заставить себя произнести хоть слово я почему-то не смог, поэтому закрыл глаза и кивнул.
Жар, обжигающий руку, куда-то исчез.
«Комната большая. Пока прогреется — я замерзну насмерть…» — отрешенно подумал я и почему-то вспомнил, как когда-то, уходя из храма, искренне верил в то, что хочу только одного: пройти свой Путь и воссоединиться с родными. Будущее казалось ясным и понятным. Тогда. А теперь — теперь я понимал, что жажду совсем другого: быть рядом с Мэй. Как можно дольше…