Хейсар

Горъ Василий

Глава 37 — Кром по прозвищу Меченый

Пятый день первой десятины второго травника.

…Порыв ветра, ворвавшийся в окно — бойницу, качнул язычок пламени мерной свечи, пробежал по моему правому предплечью, подхватил огненно — рыжие волосы, разбросанные по подушке, и бросил их в лицо хозяйке.

Мэй смешно сморщила носик, шевельнула ресницами, нащупала мою руку, прижалась к ней щекой и сонно спросила:

— Не спишь?

— Неа…

— Зря…

Судя

по голосу, она опять пребывала в благодушном настроении. И думала о чем угодно, но не о будущем разговоре со своим опекуном.

— Ворота открывали… — пытаясь заставить ее задуматься, угрюмо буркнул я. — В начале часа волка…

— И что? — лениво приоткрыв левый глаз, поинтересовалась она.

— А то, что Неддар Латирдан уже тут!

По губам Мэйнарии скользнула легкая улыбка:

— Кром, я отдала тебе свое Слово и поклялась в этом кровью рода! Неужели ты думаешь, что я нарушу ТА КУЮ клятву?

— Нет, не думаю. Просто…

— Тогда перестань забивать себе голову всякой ерундой… — перебила меня она, подвинулась ко мне поближе и ласково прикоснулась пальчиком к шраму на моей щеке. — Я — твоя, понял?

В последних словах и прикосновении было столько нежности, что с моих враз пересохших губ сорвалось совсем не то, что я собирался сказать:

— Я тебя люблю…

— Я — тоже… — ответила Мэй. Потом слегка покраснела и, зачем-то прикрыв глаза, тихонечко поинтересовалась: — Как ты себя чувствуешь?

Чувствовал я себя очень даже неплохо. Если не считать никуда не девшейся сухости во рту, постоянного голода, порядком надоевшей слабости и почти не прекращающегося зуда в заживающих ранах. Плечо почти не тянуло, ну а бедро начинало ныть только тогда, когда я вставал или ложился. Поэтому я с чистой совестью сказал, что хорошо.

Как оказалось, зря — услышав мой ответ, Мэй обиженно выпятила губу и горько вздохнула:

— То есть тебе совсем — совсем не холодно, да?

Я недоуменно нахмурил брови, заглянул ей в глаза, увидел в них искорки сдерживаемого смеха и понял, на что она намекает. В голове тут же помутилось, а сердце заколотилось так, как будто пыталось проломить грудную клетку.

— Холодно… Очень… — «зябко» поежился я. И сделал вид, что собираюсь закутаться в одеяло.

Мэй дернулась, приподнялась на локте, потом сообразила, что и я ее поддразниваю, и облегченно перевела дух:

— Ты меня напугал!

— Прости… — улыбнулся я. — Я пытался тебе подыграть!

— Не прощу! — перебила меня она, грозно нахмурилась и… юркнула ко мне под одеяло! Чтобы через мгновение, осторожно прижавшись к моему боку, испуганно спросить: — Так не больно?

Я отрицательно помотал головой и, дурея от собственной наглости, приобнял ее за плечи:

— Нет…

Она прижалась ко мне еще теснее, потерлась щекой о мою грудь и задумчиво уставилась мне в глаза:

— Знаешь, а ведь я, кажется, сошла с ума!

— Почему?

— Вот смотри: я — твоя половинка! То есть чувствую твою боль и твою радость, радуюсь,

когда радуешься ты, расстраиваюсь, когда тебе плохо, и чувствую себя счастливой только рядом с тобой. Казалось бы, здорово, правда? Ан нет — всего этого мне МАЛО! Мне хочется стать тебе еще ближе — так, чтобы ты мог слышать мои мысли и чувствовать мои желания, а я, соответственно, могла слышать и ощущать твои… Представляешь?

Я представил и ужаснулся: если бы она действительно могла слышать мои мысли, то, наверное, сочла меня похотливым животным — я сгорал от жара ее тела и представлял ее обнаженной!

— Хочешь, скажу, о чем я сейчас думаю? — не дождавшись моего ответа, спросила она.

— Угу…

— О том, что ты был прав: когда любишь, чувствуешь не кончиками пальцев, а всем телом. Вот сейчас я бы, наверное, сошла с ума от счастья, если бы ощущала тебя не через ткань ночной рубашки, а ко… — она вдруг прервалась на полуслове, приподняла голову, посмотрела на меня расширенными зрачками и хрипло выдохнула: — А что мне, собственно, мешает это сделать? Ни — че — го!!!

Отодвинулась. Осторожно, чтобы не потревожить мои раны. Села. Торопливо стянула с себя рубашку. Тряхнула распущенными волосами и повернулась ко мне:

— Да, я сошла с ума! Но мне это нравится…

Минуты через две я понял, что с ума сошла не только Мэй — мой бок горел от жара ее груди и живота, левая рука, потеряв всякий стыд, ласкала ее плечи, спину и поясницу, а губы отрывались от ее губ только для того, чтобы мы могли перевести дух. Или заглянуть друг другу в глаза. Впрочем, промежутки между поцелуями становились все короче и короче, взгляды — все безумнее. И в какой-то момент, окончательно перестав соображать, я перевернул Мэй на спину и поцеловал ее в призывно торчащий розовый сосок.

Вместо того, чтобы меня оттолкнуть, она вцепилась руками мне в шею, потянула на себя, и я, пытаясь на нее не упасть, был вынужден упереться правой рукой в кровать.

Плечо, живот и бедро прострелило так, что потемнело в глазах. В прямом смысле этого слова — я ненадолго потерял сознание и пришел в себя лежащим на спине с закушенной от боли губой.

— Плечо закровило! Слава Барсу, не сильно… И запястье — тоже… А бедро и живот, кажется, в порядке… — виноватым голосом сообщила Мэй, закрыла ладошками лицо и горько вздохнула: — Прости меня, пожалуйста: вместо того, чтобы помогать тебе выздоравливать, я тебя калечу!

— Ты помогаешь! Правда! — улыбнулся я, стараясь смотреть не на ее тело, прикрытое лишь распущенными волосами, а в глаза. — Как говорят лекари, «лечит не отвар, а желание выздороветь», значит, целуя меня, ты добавляешь мне этого самого желания…

— Это не руководство к действию, а шутка! — возмущенно воскликнула она.

— Нет, не шутка! Знаю по себе: если очень хочешь выжить — выживешь…

— Желания, говоришь? — задумчиво сказала она, потом хитро прищурилась и выпятила левую грудь: — Хочешь поцеловать ее еще раз?