Хич
Шрифт:
– А еще у тебя на твоей собственной даче девчонка одна осталась – ты все хотел мне о ней рассказать. У нее папа – астроном. А сама она напоминает звезду, и зовут ее Лана. В яблочко?!
– Т-т-ты… – Гарик смог только выдохнуть. Он смотрел на Боба.
– Ну да. Извини, старик, что так жестоко, но я сам в шоке. До сих пор, – тут его дыхание стало судорожно прерываться.
– Ты чего?
– Я… ничего, – его глаза наполнялись слезами. – Я человека убил, Гарик… я теперь долбанный убийца-телепат, чтоб его, – его трясло, по лицу текли слезы, хотя он приложил все усилия, чтобы не плакать. – Я не могу
Гарик посмотрел на него. Затем встал со своего места, подошел к Бобу и обнял его – сейчас ему не нужно было ничего говорить. Просто другу надо было выплакаться, и все. У Игоря никогда в жизни не было момента, когда ему приходилось обнимать парня. Впрочем, такие мелочи его сейчас интересовали меньше всего.
Они молча просидели минут пять, пока Вова не "отошел".
– Ты хоть можешь мне объяснить, что произошло с тобой? Что ты несешь?
Боб повернул к нему красное от слез лицо.
– Постой. Я тебе не расскажу, а покажу – так будет лучше и понятнее.
Некоторое время Боб молча смотрел Гарику в глаза. Передача образов длилась, может быть, секунду. Все сразу – и веселый байкер Михаил, и мрачный солдат, безразлично крутящий рулевое колесо, и довольный жизнью извращенец, безжизненно провисший в салоне своего автомобиля. И HЛО. И деревья, которые помогли ему найти дорогу. И дождь.
9.
С тех пор жизнь Боба резко изменилась. Трудно сказать – к лучшему или наоборот. Не бывает "два хорошо", как говорил чрезмерно строгий Яныч.
С одной стороны, его пребывание в институте стало просто легкой и веселой игрой – к экзаменам и зачетам Боб практически не готовился, но сдавал все на удивление легко и только на "отлично", просто-таки убивая преподавателей эрудицией (в девяносто девяти случаях из ста – их же собственной). С другой стороны, с некоторых пор (с тех самых, само собой разумеется) Боб стал таскать с собой много таблеток аспирина и вообще – всего того, от чего боль в голове на время успокаивалась. У Боба в группе был парень – Гаша – который любил хорошенько поддать, и сильно привязался к нему – у Вовы всегда можно было стрельнуть пару таблеток с похмелья.
Да, его голова причиняла ему много проблем. Зато любой московский бабник мог только завидовать ему: ну какая девушка или женщина устоит перед молодым человеком, который всегда знает, чего она хочет? Который знает все сокровенные мысли и может их читать, и наполнять голову сладкими фантазиями? Никакая. Таких Боб пока что не встретил.
Он мог запросто подойти к какому-нибудь уличному "лохотрону" и вытянуть счастливый билет. Ни один "колпачник" не мог его перехитрить, и если Боб нуждался в деньгах, он их имел.
Впрочем, как справедливо полагал Майк, относительно спокойная жизнь у Боба была недолго. И он сам это чувствовал: по осторожным взглядам преподавателей, и еще – он постоянно ощущал чье-то присутствие. Он догадывался, в чем дело: люди, которые видели его острожные, тщательно продуманные выигрыши в уличные "лохотроны" (впрочем, он пару раз срывал неплохие банки в казино –
– "абстракция" (не совсем, конечно, русское слово, скорее, "совсем не").
Боб не боялся странных типов: он прекрасно помнил, как убил человека, просто слегка шевельнув извилинами своего мозга. За те три месяца, что прошли с той злополучной поездки, он почти что привык к головной боли. Его пугало несколько иное – отчуждение от остальных людей. Получалось, он видел их насквозь и мог предупреждать их действия за считанные секунды. Все поступки, все помыслы – Бобу было известно практически все о том или ином человеке, стоило только сконцентрировать внимание на одном из них.
Недовольный, как будто бы спросонья голос в трубки спросил:
– Алло?..
– Алло. Это Боб. А Михаил дома?
Когда Вова услышал его голос по телефону, то подумал, что Майк пребывает в состоянии легкого бодуна, но сейчас все недовольство и весь его недосып как рукой сняло:
– Боб, старина! Рад тебя слышать. Ты чего столько времени не показывался?
– Ну… это долгая история. Ты как – дома?
– Как видишь. Точнее, как слышишь, правильно?
– Ага. Может быть, я приеду к тебе? Как, кстати, твой байк?
– Да все нормуль. Правда, пришлось его движок потом по болтикам разбирать и прочищать, и выкинуть несколько деталек, а так – полный порядок.
– То есть совсем на ходу?
– Ну да. По-моему, у тебя записан мой адрес. Разберешься, как идти?
– Я знаю в подробностях, как добраться. Почти как ты.
– Ну давай.
Михаил жил в пятиэтажке, причем довольно старой, которая располагалась в промышленном районе Москвы. Эти дворики всегда отличались обилием металлолома и маленьких, словно карлики-инвалиды, гаражей, почти вросших в землю. Вот в таком месте родился и вырос Майк.
Подъезды в домах всегда отличались изобилием живописи – иногда там изображалось что-то пошлое, а порой встречалось что-то красочное и действительно симпатичное. На подоконниках за оплывшими от старости стеклами одиноко стояли банки из-под кофе, доверху наполненные бычками. Иногда попадались и совсем интересные предметы – пустые шприцы с остатками маслянисто-желтой жидкости. У Майка в подъезде постоянно тусовались наркоманы, порой они тут оставались лежать. И, что характерно, обычно никто не удосуживался вызвать милицию – жителям дома не было дел до каких-то там наркоманов. Исключая, конечно же, Майка: он никогда не имел такого обыкновения – оставлять человека в беде.