Химера
Шрифт:
Я решил, что с меня хватит. Антея, подмигнув, прикончила свое и заявила, что искренне завидует женщинам вроде Данаи - достаточно ловким или удачливым, чтобы сходиться с богами и героями, не задумываясь о последствиях. Быть всего-навсего царицей - вот занудство так занудство, особенно в грошовом городе-государстве вроде Тиринфа: единственный паршивый амфитеатр да полдюжины ресторанчиков, все до единого - греческие. Я счел, что она чересчур критична к своему мужу, но все равно заинтересовался - впервые в жизни получая авансы от женщины старше себя.
– Полагаю, такое происходит с тобой все время, - сказала вдруг она изменившимся голосом.
– Нет, сударыня.
– Следовало бы спросить, что именно.
– Хм.
– Мы немного посидели. Метакса.
– Не читал в последнее время никаких интересных книг, а. Убийца?
В самом деле, Беллерофон? По крайней мере я уверен, что она назвала меня Убийцей, ибо хотя и не читал "Никомахову этику" Аристотеля или, если
то, что я провалился с попыткой выскочить на помощь своим родичам, но зато воспрепятствовал Сивилле спасти их, как может поначалу показаться, соединяет в себе основные черты III-A-1 и III-B: с одной стороны, я был в неведении относительно кровожадности кобылиц, являющейся результатом действия на них гиппомана, и способности Сивиллы их успокоить; с другой - был "понуждаем", в том смысле что у меня, как я думал, не было альтернатив, кроме бесполезной жертвы Сивиллиной или моей собственной жизни. В противовес можно возразить, что мой всепревозмогающий зуд покрыть Сивиллу прямо на месте помещает мое деяние в категорию I-B - поступков, намеренных психологически, а подответственных морально. Сам я, однако, склоняюсь к тому, чтобы видеть в нем специальную разновидность категории II, ибо хотя их смерть и особенно моя в ней роль разбивает мне сердце и наполовину принадлежит моей руке, она отлично вписывается в Схему; я, следовательно, ее подтверждаю и, следовательно, виновен - морально, если не по закону, - в смысле Аристотеля".
– Ты в жизни ни с кем не переспал, - сказала Антея и вышла. Петушок встрепенулся…
И Меланиппа тоже! Ведь все предшествующее закавычено - как вы обговаривали систему классификации? Уж не было ли в Храме Мудрости доски с мелом?
Пишу я. Пишет Меланиппа. Филоноя, Антея, Сивилла - все лишь Полиидовы намеки, писаные слова.
– Ну-с, как успехи?
– спросил за завтраком Прет. Его детишки, три озорные совсем крохотные девчушки, со всех сторон карабкались на нас, пока он насыщался, а я постничал. Мертвы сейчас, выросшие из игривых нимфочек в помешавшихся диких блудниц, голышом носившихся в безумии по окрестным холмам, словно гонимая оводом Ио. Не заводись. Царица сегодня заспалась, сказал Прет, но не успел еще договорить, как появилась и она сама, в халате и бигуди, похм-хмыкивая. При удаче, сказал ему я, хватит еще буквально пары ночей. Антея хмыкнула. "У большинства героев, о которых я слышал, - заметил Прет, - на уме, когда они отправлялись на дело, было вполне определенное чудовище или задание. Уж не из-за отсутствия ли оного и твое сомнение, таков ли ты в самом деле, как надеешься?" - "Хм-м", - сказала Антея, намазывая маслом круассан и шлепая одну из малышек. Вовсе нет, сказал я, хотя еще совсем недавно согласился бы с ним; обзор всего мифографического корпуса наводит на мысль, что хотя большинство полубогов подходят под его описание, это не относится к меньшей, но, пожалуй, и более любопытной группе: Эней, например, путем болезненных проб и ошибок, растянувшихся на целые годы, будет постепенно прояснять детали своей судьбы и предназначения. И Персей, если прав был Полиид, с годами будет стремиться выбраться из абзаца, в котором находится в настоящем, благодаря пониманию, добытому перелистыванием страниц своего прошлого, с тем чтобы, руководствуясь так заданным направлением, безмятежно перейти к предложению будущего, что бы эти метафоры ни означали. Хм-м.
– Маленькие люди говорят, - проворчала Антея, - большие вершат.
– Прет приподнял в нашу сторону бровь. "Я молод, и мне многому еще надо учиться, - заявил я.
– Но не сомневайтесь, я научусь". Вновь подпуская в голос вчерашние поддразнивающие нотки, Прет указал, что мои иллюстрации были взяты из будущего и тем самым придавали весомость его собственной убежденности, что легендарные герои отнюдь не таковы, как к тому привыкли, что нынешний урожай на ниве героических свершений выращивают мелкие сошки - не чета поколению их отцов, золотому веку, наследуемому, так сказать, веком медным. Я решительно отверг эту клевету: кузен Персей, утверждал я, будучи всего несколькими годами старше меня, предстанет, когда все вернется на круги своя, столь же ослепительным полубогом, как и когда-то сраженное чудовище…
–
– Или околевший клеветник, ага?
Прет побледнел.
– Забудем о приятеле Персее, - спокойно произнес он через пару мгновений, - зайдя так далеко, ты, чего доброго, готов признать, что, если за пару дней не преуспеешь со своим гипотетическим крылатым конем, мы вправе будем заключить, что ты мошенник, и казнить тебя за надругательство над храмом Афины?
Антея цедила питье и усмехалась. Потея, я напомнил ему, что все еще не очищен от кровопролития. В отсутствие инструкций от своего ментора Полиида, к которому как раз накануне послал вестника, я просто-напросто предполагал, что старый метод постного видения вполне подходит для загона и отлова Пегаса; что к Афине было вполне уместно обратиться и за отпущением грехов и что обе эти цели можно преследовать одновременно. До сих пор все улики, в общем-то, подтверждали эти предположения, но мои познания допускают, что отпущение является необходимой предпосылкой теофаний или что Афина, которая, вне всякого сомнения, находилась на грани того, чтобы со мной заговорить, может, когда я обрету голос, наказать мне, прежде чем взнуздывать крылатого коня, пройти очищение у Афродиты или моего отца Посейдона. Посему я бы предпочел сейчас абсолютно не соотноситься ни с каким графиком. И т. д.
– Ха, - сказала Антея.
– Сегодня утром из Коринфа уже пришла весточка, - сообщил мне Прет, - твой инструктор Полиид исчез из виду.
Пытаясь скрыть испуг, я заметил, что периодические исчезновения - профессиональная черта оборотней; Полиид, в соответствии с нынешней своей тенденцией, без сомнения, обратился в тот или иной документ, возможно в ту самую копию Схемы, которую он обещал мне выслать.
– Возможно.
– Прет промокнул рот салфеткой, стряхнул с колен крошки и дочерей, встал из-за стола.
– Хотя, по состоянию на сегодняшнее утро, тебе не поступало никаких посланий ни коринфской, ни нашей почтой, а твоя матушка поклялась нашему посыльному, что оба ее сына погибли. Между прочим, Полиид исчез не откуда-нибудь, а из царских застенков - Эвримеда приговорила его к смерти за жульничество, обман, вероломные советы и государственную измену. Доброе утро.
Царицу забавляло мое замешательство. Вскочив на ноги, я заявил, что суждения моей матушки, без сомнения, оказались ущербны из-за неожиданной утраты мужа и сына и моего собственного кажущегося дезертирства (каковым явно и объясняется то, что она причислила меня к мертвым); мало того, сам Полиид часто указывал нам, что истинное оборотничество напоминает жульничество, как беллетристический вымысел напоминает ложь. Если я должен пока управляться без его советов, пусть так оно и будет, заявил я, совсем не уверенный, что сумею с этим справиться; если мой образ действия был ошибочным или преданный мне Полиид оказался не на своем месте, я доверю самой Афине исправить и поддержать меня советом и заменить моего мертвого единоутробного брата живым единокровным. Слезы, на глаза мне навернулись слезы - при мысли, которая не приходила мне в голову, пока я не услышал, как сам ее произношу: что сладкокрылый Пегас пребывал со мной в таких же, скажем, отношениях, что и Де-Де; так и подмывало сказать, что он - его неубиенный дух. Вдохновение сделало меня красноречивым - и безрассудным. Так или иначе, поклялся я, я окажусь в легендарном седле до означенного срока, а если нет, то поступлю в их распоряжение и они вольны будут делать со мной что сочтут нужным (на свой собственный, конечно, страх и риск). Прет извинился, что меня подзуживал, и прошествовал в тронную комнату, Антея хмыкнула, чтобы принесли кофе. Я ретировался в храм - попоститься да поразмышлять весь день-деньской над плохими новостями и своей опрометчивой смелостью.
Голодные сумерки, крепкий сон и хрупкие образы, впервые в натуральном цвете: семужно-розовый Пегас пасся среди голубей в мощеном дворике; не до конца белая Мудрость сурово протягивала мне свободный конец опоясывавшей ее золотой уздечки и бесшумно шевелила, давая указания, губами. Я в него вцепился, она покачала незанятым пальцем, я напрягся, пытаясь понять, что она имеет в виду, держал крепко, но на узел не посягал. Развязала его со словами "Я сама" присевшая в одной ночной рубашке на край моей постели Антея. Я не мешал, вскрикнув только: "Моя мечта!"
– Мой герой, - бесстрастно откликнулась она.
– Продолжим.
В животе у меня заурчало.
– Вы не понимаете.
– Так втолкуй мне.
– Царица прилегла, опершись на локоток.
– Мы же в храме Мудрости, не так ли?
– Видите ли, Ваше Величество… - От недоедания у меня кружилась голова.
– Смотри сам, Беллерофон. Я - здешняя царица, не забыл? Как ты думаешь, каково мне вот так к тебе прийти?
– Я обуздал свое нетерпение и досаду, попытался объяснить, что моя реакция не имела никакого отношения лично к ней.
– Не растравляй рану, - прервала она, - на самом деле то, что я здесь, тоже не имеет никакого личного отношения к тебе.
– Она уселась и запахнулась.
– Так ли, иначе ли - плевать я на тебя хотела, но я хочу того, что у тебя под туникой, - и хочу этого немедленно.