Химеры
Шрифт:
Ньет подбежал, опустился на колени рядом с неподвижным телом в причудливых тряпках.
Белые волосы распустились в луже, как водоросли, окрасились мутной чернотой. Желтый свет фонарей бесстрастно выхватывал остановившиеся глаза, неловко заломленную руку в обрезанной перчатке.
Не дышит.
Ньет глянул вверх. Никого. Как растворились.
– Опасно сидеть на мокрых крышах.
– Иногда... такое случается.... – пролепетала Десире. – Редко. Мы считаем, что...
– Десире, – Ньет поднялся на ноги. – Вы самоубийцы.
– Ты бы лучше шел отсюда, – зло ответила девушка. – У тебя даже документов нет. Сейчас муниципалы приедут.
Она коротко глянула на тело упавшей химерки и снова прижала руку ко рту.
Ноги сами донесли Ньета до портовых ворот. Он опомнился только, когда в сознание пробился шум неумолчно работающих механизмов, гудки портовой железной дороги и тяжкий шум моря.
Он передернул плечами под мокрой курткой, в которой болталась тяжелая связка ключей, потом независимо сунул руки в карманы и начал спускаться по лестнице. Восточная часть Карамельной бухты уже окрасилась розовым, летние ночи короткие. Дождь утих и мостовые начинали парить, высыхая.
На душе у Ньета было тяжело и он побрел к морю, мимо приземистых офисов судовладельческих и транспортных компаний, мимо курганов кварцевого песка и светлого щебня, мимо штабелей кедровых бревен, которые везли из Доброй Ловли.
Катандерана испокон веков торговала и с севером и с югом.
Схваченное каменными тисками молов, море лежало далеко внизу, обманчиво спокойное, смирившееся.
Соленая вода плескалась в доках, между стрелами причалов, шла мелкой рябью, не притязая на большее.
Ньет чуял, как ходят на глубине рыбы, как втекает в бухту пресная вода забранной в трубу Ветлуши и Королевского канала. Как покачиваются на несильной волне тяжелые тела кораблей, и натягиваются железные якорные цепи.
За всю жизнь ему не приходила в голову мысль, что до моря можно дойти посуху.
Как завороженный, он смотрел на объеденную портовым строительством береговую линию, на серое бесконечное пространство за ней и на вспыхивающие белым крылья чаек.
Гибель себе подобного для фолари – неприятное, но обычное дело.
Что там с этим у людей – Ньет не знал.
Целыми веками они строят и строят, сминают реальность, как тряпку, выгораживая себе клочки обжитого пространства. Так им кажется безопаснее. Но в складках часто могут спрятаться и другие.
В порту, как и в городе, были слепые пятна, нехоженные людьми закоулки, целые заброшенные доки, в которых стоит зеленоватая вода и гуляет эхо. Так получалось, что среди кипящей днем и ночью портовой суеты эти места оставались пустыми и редко кто попадал туда.
В потерянных доках были свои жители.
Человек сказал бы – Ньетовы братья и сестры, но фолари не признают родство.
Ньет прошелся по причалу, зажмуривая глаза от яркого света
Оборванная компания появилась незаметно, не слышно, как всплывает из глубин пузырь воздуха. Ньет только и успел, что обернуться.
– Глядите-ка, пресноводное к нам пожаловало, – раздался неприятный тягучий голос.
– Ты смотри, бульк и потонешь, – поддержал его другой. – Тут у берега высоко.
– И глубоко.
– И вода солееееная.
Трое приморских фолари стояли в самом начале причала, перегораживая путь к спасению. Лохматые, до черноты загорелые, на скулах и предплечьях тускло посверкивает иссиня черная чешуя, одежка затрепанная, выгоревшая на солнце. Трое – нет, четверо, еще одна девица, то ли пьяная, то ли больная, висит на локте одного из забияк, безучастно смотрит вперед белыми, как у снулой рыбины, глазами.
Ньет выпрямился и украдкой поглядел по сторонам.
Вот что значит жить с людьми, совсем чутье потерял.
– И что же рыбочке в наших водах надобно? – издеваясь протянул предводитель. Черные без белков глаза под неровными выгоревшими прядями, кривая ухмылка. – Может ей жить надоело...
Ньет молча начал обходить их, на всякий случай стараясь не поворачиваться спиной.
Можно было бы прыгнуть в воду и мигом заплыть в трубу, из которой вытекает Ветлуша, но в кармане куртки звякали чертовы ключи и Ньет отчаянно боялся их потерять.
Да и соревноваться в скорости с клыкастыми тварями, которых хлебом не корми – дай погонять жертву в мутной прибрежной воде, он не собирался.
– Вы тоже болеете, – сказал он вдруг, хотя не собирался с ними разговаривать. – И до вас это добралось.
Приморские молчали и враждебно пялились. Их вожак растерянно глянул на вяло поводившую головой девицу, словно впервые ее увидел.
– Рыбочка еще и языком треплет.
– Как давно у вас начали погибать товарищи? – громко спросил Ньет, не переставая медленно продвигаться к спасительной набережной. – Сначала все время спит, а потом начинает распадаться... да? А кто-то теряет человечий облик и все больше дичает, а потом и разговаривать не хочет. А кого-то вы просто искали и не нашли?
– Ерунду треплешь, – неуверенно возразил черноглазый. – Всегда кто-то засыпает. Так всегда было.
– Но сейчас слишком часто, правда ведь?
Молчание. Девица вдруг захныкала и вцепилась черноглазому в бок птичьими когтями. Рука у нее была тощая, жилистая, из бугорков на синеватой коже торчали ости еле проклюнувшихся перьев. Черноглазый только моргнул, даже не пошевелился.
Ньет смотрел в ничего не выражающие, немигающие глаза приморского и чувствовал жалость. Жалость, которая заняла место страха, и место надежды, и место тоски.