Химеры
Шрифт:
Асерли, шипя от злости и теряя высоту, с немыслимой быстротой спикировал с университетского шпиля и покрыл ту милю, которая разделяла их. Мновение и в Энери врезалась крылатая туша, летящая со скоростью пушечного ядра.
Его отнесло к чердачной пристройке и садануло о стену.
– Ассссссс! – широкая щель рта раззявилась. Асерли кинулся и встал коленями ему на грудь. Схватил за ворот, ударил когтями. Щеку располосовало в лапшу. На плечо брызнуло теплым.
– Сссамонаденная сззззануда! Ссссчто ты лесзешь не в сссвое дело!
Бездонные черные щели вместо глаз, приплюснутый нос, акулья пасть – так и ходят
Могущественное герейново оружие отлетело от удара, не дотянуться.
Анарен зашипел в ответ, выпростал руку и рванул наймарэ за поврежденное крыло. Ударил коленями, скинул с себя хлопающую парусиной и скрежещущую тварь, взвыл от переполняющей его полуночной ярости.
Убить! Убить! Убить!
– Доссстал ты меня, Нож, – выплюнул Асерли. – Сссснова бы тебе поссспать...
Прыжок, удар кожистых крыльев, каменной твердости пальцы сжали горло – Анарен вцепился в окованные броней запястья, выгнулся, чертов наймарэ сминал ему трахею, скользя когтями по окровавленной коже. Легкие рвались без воздуха, в глазах поплыло.
Смоляные провалы глаз приблизились, оскал растянулся в улыбке. Белые пряди липли к щекам и ко рту.
– Ссссспи, Нож, – неожиданно ласково просипел демон. – Сссспать пора, уснул сссверчок...
Анарен уже уплывал в привычное небытие, с какой-то даже благодарностью скребя пальцами по бритвенно острым чешуям, но в дверь накрышу затряслась. Энери почуял удары скорее кожей, слух отказал. Еще сильный рывок – дверь вылетела, и защелкали выстрелы. Асерли взвыл, разжал пальцы, его куда-то отнесло и стало тихо. Энери со всхлипом дышал, кашляя и машинально прижимая руки к горлу. По пальцам текло. Темная тень остановилась над ним – он сфокусировал взгляд.
– Каррахна, – сказал низкий голос Мораг. – Нокто, Лавенги мне будут здорово должны.
Гваль безнадежно смотрел в завитые спиралью облака, чуть подцвеченные красным. Сосуды в глазах, похоже, полопались. Смотреть – это было все, что он мог делать.
Когда с неба посыпался ливень из зубастых и клыкастых чудовищ, место которым на страницах библиотечных бестиариев, а не в северных водах, он кинулся к пулеметной спарке, потому что та молчала, потом увидел, как два – дракона? серпьента? Боги фоларийские, да что бы это ни было! – догрызают тело пулеметчика, тягая его в разные стороны, как мышиный трупик. Металлическое ограждение было разворочено, словно прямым попаданием. На выдранном клоке – следы стальной твердости когтей.
Выстрелил из пистолета, одна из тварей бросила труп с безвольно мотающейся головой, поползла к нему, шипя, скрипя и топорща крылья. Потом блеснуло, разорвалось, глаза ожгло вспышкой, и его отшвырнуло к рубке, на палубу и привалило куском обшивки. По палубе разливался жирный едкий дым, Гваль не мог сообразить даже, что горит. Кричали люди.
Он сначала пробовал выбраться из под придавившей его железки, дернулся, ребра хрустнули, стало тяжело дышать, разбитый рот наполнился соленым, тягучим.
В щель, оставленную ему сверху, скупо виднелся кусок неба, по которому прямо сейчас тянулся огненно-дымный след падающего
Гваль застонал сквозь зубы, втянул глоток воздуха – внутри что-то противно хлюпало – еще раз попытался высвободиться, по железу скрежетнули чьи-то когти, небо закрыла чешуйчатая морда, тяжесть стала совсем уж невыносимой, и он, наконец, потерял сознание.
19
Она выплыла из сна, полного зелени и шелеста, как лодка из камышей.
В темном земляном мирке все было по-прежнему: мягко опалесцировала вода в стеклянных шарах, едва освещая ряды джутовых мешков, пахло грибами, волны снаружи пошлепывали по обшивке.
Баржа не двигалась, пело течение, омывая ее борта. Скрипело дерево, где-то далеко-далеко, на краю мира, играло радио.
Амарела попыталась сесть, но не смогла даже приподнять головы, хотя та не болела, не гудела и мыслила ясно. Попыталась ощупать себя – пальцы пошевелились в рыхлой земле, но рукав словно прибили к полу. Да что такое? Меня связали? Амарела рванула руку, что-то лопнуло, ладони метнулись к лицу, осыпая в глаза комочки почвы.
Зажмурилась, чихнула, оперлась на локти, снова попыталась привстать. Грудь, преодолевая сопротивление, приподнялась, голова же осталась пригвожденной.
Ощупала затылок – вместо волос пальцы встретила плотная волокнистая масса, составляющая единое целое с курганчиком влажной земли, служившим рейне подушкой. Тело оказалось замкнуто в слоистую, распадающуюся под пальцами шелуху, словно бревно в перепревшей коре. Под гнилой корой всегда можно найти колонии белесых личинок, подумала Амарела и, вопреки мыслям, разулыбалась в темноту.
Может, я умерла и лежу в могиле? И от того мне так хорошо?
Помню, приходила смерть в белых шелках и вышитых башмачках. С кукольной печальной мордочкой. И тысячи ростков рождались и умирали в ее следах.
Не смерть.
Ко мне приходила удача, а не смерть.
Редкая, безусловная удача.
Амарела снова улыбнулась.
В Катандеране, есть улица Дружбы, на которой стоит сагайское посольство, и квартал, граничащий с ним, считается самым дорогим. Там снимают и покупают квартиры те, от кого отказались врачи. И те, кто никак не может зачать ребенка. И те, кто боится старости. И те, кто просто верит в благодатное дыхание посольского сада, процветающего трудами трех древесных божков.
Слухи, похоже, оказались правдой. Амарела на самом деле умирала, когда ложилась в сагайскую землю. Сейчас... она прислушалась к себе – ей зверски хотелось есть, хотелось бегать, прыгать и вопить, а также летать и петь.
Она помнила все. Помнила давящую глухоту контузии, помнила огонь, стрельбу и глаза людей в таверне. Помнила летящий в лицо кулак Энриго, синие точки на скулах самозванца-Флавена, непонятно откуда возникшего Лавенга и перепуганную, но упрямую физиономию оруженосца... Хавьер Илора, книгочей-молокосос, а она еще досадовала, что родственнички навязали ей на шею бессмысленную обузу...