Химия
Шрифт:
Телефоны же пусть ищут дальше: это нарушение угрожает УДО, но не сможет изменить мне режим содержания, а значит, не помешает писать. Потерянные полгода жизни — это неприятно, но немного утешает то, что люди, которые их отбирают, не живут вовсе и никогда не жили.
На телефонной теме следует остановиться подробнее. Глупость запрета на мобильную связь очевидна для любого человека, думающего не фуражкой: в отличие от мест «лишения свободы» места «ограничения свободы» не предполагают пресечения контактов с внешним миром. Это общепризнанный факт, уже даже принят закон, по которому телефоны осужденным разрешат с 2012 года. Но сейчас весна 2011. Пока все бюрократические ритуалы не будут завершены, запрет остается в силе, и любой человек, не желающий мучиться с допотопным таксофоном, будет нарушителем. Смысл поддержания нелепого запрета становится очевидным, если учитывать фактор коррупции. Любой запрет рождает взятки, а откаты, идущие
30.04.2011
Май
Свобода по карточкам
После изъятия второго мобильного телефона я начал проводить куда больше времени в компании карточного телефона на стене дежурной части. В 90-е, когда это средство связи еще было актуально за пределами тюрем, мой детский разум поражался обилию вывороченных телефонных будок, оборванных трубок и разбитых хулиганами аппаратов. Теперь я хорошо понимаю, что двигало людьми, чинившими расправу над бездушной техникой.
Дорогая и некачественная связь прерывается в самый неподходящий момент, голоса операторов невпопад сообщают какую-то бесполезную информацию, например, о невозможности связаться с АТС города Луцка. Звонки часто уходят в никуда, регулярно происходит соединение с посторонними номерами или параллельные разговоры. За стеклом таксофона живет маленький паучок. Никогда не видел как он переползает с места на место, но поза и расположение паука постоянно меняются. Я уверен, что он — неотъемлемая часть устройства таксофона. Вполне в духе той постапокалиптической смеси кибер- и стимпанка, которой наполнен местный быт. Не удивлюсь, если сигналы в таксофонах передают пауки, воду в краны накачивают специально обученные мыши с электродами в мозгах, а тараканы-мутанты заведуют принятием важных административных решений.
Частые пребывания в дежурке позволяют ближе изучить людей, которые нас охраняют, я лучше слышу их разговоры, чем телефонных собеседников. У охранников тоже есть свои переживания и проблемы: «Закрываю я его бухого в изолятор, а он говорит, что машину мне спалит. Да пусть он к ней только близко подойдет, голову по колесу размажу». Иногда прапорщики делятся друг с другом рассказами о своем детстве в сельской школе с пятью учениками на параллель, иногда — просто сосредоточенно курят, сплевывая себе под ноги. Некоторые беседы кажутся постановочными, словно бы вся охрана играет какой-то спектакль абсурда, а мы с телефонным паучком — единственные зрители разговоров. Разговор двух людей в камуфляже: «— Когда же мы встретимся? Сегодня пересменка, у нас всего пара часов. В следующий раз только в пятницу… — Да, я думаю, перепихнемся раньше». Скорее всего, это они имели ввиду что-то совершенно невинное, но в голове тотчас же рисуется исполненный трагизма сюжет о запретной содомской любви двух прапорщиков, обреченных на унижение со стороны старших коллег, ненависть зеков и презрение общества. Впрочем, они обречены на это уже с момента выбора профессии, и сексуальные предпочтения тут ни при чем.
Шестеренки карательной машины работают согласованно, одна приводит в движение другие, и все вместе они служат единой цели, перемалывая человеческие судьбы в труху. В то же время, если механизм начинает подрагивать и дребезжать, а ржавчины в нем становится больше, чем металла, шестеренки пытаются внушить себе и окружающим, что они выполняют невинную функцию и не несут ответственности за преступления всей машины. Но вращаться не перестают. Какой-то очередной чин из Департамента:
— Не понимаю, почему ваши друзья нас пикетируют. Не мы же вас арестовали, не мы же вас судили. Мы просто исполняем решение суда.
— Знаете,
— Ну ладно, пусть ваших судей повесят…
— Да почему же только судей?.
Здесь можно бесстыдно пользоваться законом Годвина [18] , и при этом никто не засчитает поражения в споре. Я повторяюсь, аналогичная беседа у меня уже была пару месяцев назад с работницей районной инспекции по исполнению наказаний, которая и выдала мне путевку в этот райский уголок. Надеюсь, что когда время X наступит, то петли окажутся достаточно тугими и мои былые собеседники не успеют никому рассказать, что Володарский на самом деле лишен оригинальности и остроумия и просто использует одну и ту же удачную заготовку при каждом удобном случае.
18
Шуточное правило, согласно которому в любой дискуссии в интернете рано или поздно будет проведено сравнение с Гитлером или нацизмом. Сформулировано Майком Годвином. (Прим. ред)
Последний котенок Мурчалки умер: она положила его в небольшую сумку и, придавив своим весом, приспала. Щенка со свалки кто-то уже забрал. Если все так пойдет — вернусь домой без питомца. В последнее время, впрочем, подружились с большим пепельным котом Семеном, который приходит теперь ужинать в нашу комнату и даже свил себе гнездо у меня под кроватью. Но забирать его отсюда было бы кощунством. Семен является важной персоной в ИИЦ-132: поутру он выводит зэков на работу, днем сопровождает на обед, вечером обходит бараки. При этом, даже гуляя по пыльному цеху, кот сохраняет необычайный аристократический лоск, который редко встретишь даже у породистого домашнего животного. Будь я гностиком, я бы рассудил, что Создатель на самом деле ставил своей целью сотворить Семена, а Исправительный Центр возник тут случайно, из отходов производства. Когда-нибудь Венец Творения осознает себя и, исправляя ошибку демиурга, развеет в пыль тюрьму во всем содержимым. А на ее месте построит кошачий рай.
07.05.2011
Жидкость для смывания вины
Прямо сейчас в изоляторе Ирпенского исправительного центра № 132 сидит человек, блюющий кровью. Не знаю, что с ним, может быть, открылась язва желудка, а, может быть, и туберкулез. Несколько дней назад он пытался отпроситься в больницу. Ответственный за режим лейтенант Кошевой ставил на его заявлении знак вопроса. Не выпускал. Когда заключенный отправился в больницу сам, его обвинили в нарушении и бросили в карцер на десять суток.
Я пишу именно «заключенный», хоть нашу администрацию изрядно раздражает это слово. Пусть формально мы наполовину свободные люди, на практике пребывание в поселке мало чем отличается от зоны общего режима. Разве что отсутствием медицинской помощи и тем, что избиения и вымогания взяток происходят не совсем в открытую.
Освободившийся в апреле сосед по комнате научил меня присказке «хороший зэк должен быть толстым и ленивым». С точки зрения режима, хороший зэк должен блевать кровью, есть помои и сидеть в изоляторе. Тогда от него точно не будет никаких проблем. Иногда кажется, что наш исправительный центр выбрал неправильную специализацию, если бы мы торговали не рубильниками и мусорными баками, а кровавой рвотой, расфасованной в красивые пакетики, у местной промзоны не было бы никаких проблем с невыполнением плана. Осталось только найти покупателя. Впрочем, можно вспомнить кризисные 90-е и просто выдавать местным служащим зарплату продукцией, они-то точно смогут найти ей достойное применение.
Если попытаться найти какое-то мифологическое или литературное сравнение для работников «исправительной системы», то скорее подойдут не оборотни, а вампиры. В зависимости от ранга они могут быть либо тупыми полуразложившимися кровожадными зомби, либо утонченными эстетами, которым даже пить кровь не обязательно, достаточно человеческих страданий. Чем выше звание и значимее должность, тем больше гурманских наклонностей могут проявлять упыри. Высокие чины из департамента не пачкают руки кровью зэков, им подают ее в выпаренном, концентрированном виде. Лишь только по праздникам они наполняют кровью бассейн, зовут батюшку, чтобы благословил, и радостно бултыхаются в густой красной жиже, пуская ртом пузыри, играясь с резиновыми уточками и гениталиями старших по званию. После выхода тщательно облизывают друг друга, ни одна капля крови не должна испачкать мундир. Тех коллег, которые не могут поддерживать видимость чистоты, съедают свои же: соблюдение конспирации — превыше всего, потенциальная добыча не должна раньше времени догадываться о том, что ее ждет.