Хирург

Герритсен Тесс

Но я бы наблюдал! И ты тоже. С таким же удовольствием.

Я представляю себе это молчаливое войско. Слышу, как бьют барабаны, но это не веселый свадебный танец, а похоронный марш. Я вижу скорбную процессию, медленно приближающуюся к месту жертвоприношения. Девушку, белую, словно лебедь, в окружении воинов и жрецов. Барабанный бой смолкает.

Они несут ее, надрывающуюся от крика, к алтарю.

В моем представлении именно Агамемнон держит в руках жертвенный

нож, ибо какая же это жертва, если не ты сам пускаешь кровь? Я вижу, как он подходит к камню, где распластана его любимая дочь, и ее нежное тело выставлено на всеобщее обозрение. Она умоляет оставить ей жизнь, но это бесполезно.

Жрец хватает ее за волосы и запрокидывает ей голову, подставляя горло. Под белой кожей пульсирует артерия, словно указывая место, куда следует нанести удар. Агамемнон встает возле дочери, смотрит в любимое лицо. В ее жилах течет его кровь. В ее глазах отражаются его глаза. Обрекая ее на смерть, он убивает свою плоть.

Вот он заносит нож. Воины замирают, словно статуи, под священной сенью деревьев. Подрагивает пульс на шее девушки.

Артемида требует жертвы, и Агамемнон должен принести ее.

Он прижимает нож к горлу дочери и глубоко вонзает его.

Брызжет фонтаном кровь, проливаясь на него горячим дождем.

Ифигения еще жива, ее глаза закатываются в ужасе, а кровь все хлещет из шеи. В человеческом теле пять литров крови, и нужно время, чтобы выкачать такой объем из единственной поврежденной артерии. Пока бьется сердце, кровь продолжает вытекать. В течение каких-то секунд, а может, минуты или больше, мозг еще функционирует. И конечности сотрясаются в судорогах.

Когда сердце отбивает свой последний удар, Ифигения видит, как меркнет небо, и чувствует тепло крови на своем лице.

Как говорят древние, почти в тот же час северный ветер стих. Артемида была удовлетворена. Наконец греческие корабли смогли выйти в море, войско повело сражение, и Троя пала. В масштабе такого кровопролития убийство одной юной девственницы — ничто.

Но когда я думаю о Троянской войне, мне вспоминается не деревянный конь и не скрежет мечей, и даже не тысяча черных кораблей под парусами. Нет, я вижу перед собой безжизненное тело девушки, вижу ее отца, который стоит рядом, сжимая в руках окровавленный нож.

Благородного Агамемнона со слезами на глазах.

Глава 7

— Пульс есть, — сказала медсестра.

Кэтрин уставилась на мужчину, лежавшего на операционном столе. От ужаса у нее пересохло в горле. Железный штырь длиной не менее фута торчал из груди несчастного. Одному студенту-медику уже стало плохо от этого зрелища, а трое медсестер стояли, испуганно разинув рты. Штырь глубоко засел в грудной клетке и ритмично вздымался в такт сердцебиению.

— Что у нас с давлением? — спросила Кэтрин.

Ее голос, казалось, привел всех в движение.

Руку пациента тут же обмотали лентой аппарата для измерения давления и принялись закачивать воздух.

— Семьдесят на сорок. Пульс поднялся до ста пятидесяти!

— Открывайте обе капельницы на полную!

— Готовьте торакотомию…

— Кто-нибудь, срочно вызовите сюда доктора Фалко. Мне понадобится помощь. — Кэтрин надела стерильный халат и натянула перчатки. Ее ладони уже были скользкими от пота. Тот факт, что штырь пульсировал, говорил о том, что его конец проник близко к сердцу или, хуже того, уже впился в него. Самое неверное, что она могла сделать, — это вытащить инородный предмет. Тогда откроется дыра, и пациент в считанные минуты скончается от полной кровопотери.

Бригада скорой помощи, прибывшая на вызов, приняла правильное решение: они начали внутривенное вливание, интубировали жертву и доставили в операционную со штырем в груди. Остальное теперь зависело от врача.

Кэтрин уже потянулась за скальпелем, когда двери в операционную шумно распахнулись. Она подняла взгляд и вздохнула с облегчением, увидев Питера Фалко. Он замер на мгновение, глядя на грудную клетку пациента, из которой, словно кол, загнанный в сердце вампира, торчал металлический стержень.

— Не каждый день такое увидишь, — сказал он.

— Давление на пределе! — крикнула медсестра.

— На обходной анастомоз времени нет. Я начинаю, — сообщила Кэтрин.

— Я с тобой. — Питер обернулся и непринужденным тоном произнес: — Могу я попросить халат?

Кэтрин быстро сделала передненаружный разрез, который должен был обеспечить доступ к жизненно важным органам грудной полости. Сейчас, когда рядом был Питер, она чувствовала себя спокойнее. И дело было даже не в лишней паре умелых рук, а в самом Питере. В том, как он входил в операционную и молниеносно оценивал ситуацию. В том, что никогда не повышал голоса, не поддавался панике. У него было на пять лет больше, чем у нее, опыта работы на передовой травматологической хирургии, и в самых безнадежных ситуациях, подобных этой, его мастерство было особенно очевидным.

Питер занял свое место у операционного стола напротив Кэтрин, и его голубые глаза сосредоточились на сделанном ею разрезе.

— Отлично, док. Нам еще не смешно?

— Пупки надорвали от смеха.

Он приступил к делу. Его руки и руки Кэтрин работали слаженно, вторгаясь в грудную клетку едва ли не с грубой силой. Они не раз оперировали вместе, их действия были отработаны до автоматизма. Каждый четко знал, что от него потребуется в следующий момент.

— Что за история? — спросил Питер. Брызнула кровь, и он спокойно щелкнул гемостатическим зажимом, перекрывая источник кровотечения.

— Строительный рабочий. Оступился и упал на стройплощадке, напоролся на штырь.

— Подпортил тебе день рождения. Ретрактор, пожалуйста.

— Ретрактор.

— Как у нас с кровью?

— Ждем первую отрицательную, — ответила медсестра.

— Доктор Мурата здесь?

— Его бригада вот-вот будет, чтобы начать шунтирование.

— Что ж, дело за малым. Что с нашим пульсом?

— Синусовая тахикардия, сто пятьдесят. Одиночные экстрасистолы.

— Верхнее упало до пятидесяти!