Хитклиф
Шрифт:
Гостиная, отделённая арочным проёмом с занавесом, мало чем отличалась от столовой, только отделана была белым и вишнёвым. Окна и тут были открыты. Взглянув, я увидел двух полосатых кошек, гревшихся на солнышке на стене сада, но нигде не было никаких следов человеческой жизни.
Первое, что пришло мне в голову, — это истории, которые нам рассказывала Нелли. Она говорила, что во времена «чёрной смерти» [3] в Англии многие люди падали там, где застигала их смерть — в поле, в кузнице, дома, — и трупы лежали и разлагались, взывая к оставшимся в живых о могиле. Может, на каждой кровати наверху лежит труп, и не осталось никого,
3
Эпидемия чумы.
Это были приятные фантазии — но приходили и другие мысли. Джозеф говорил мне, что когда-нибудь придёт день Страшного суда. А что, если этот день настал? И волей рока все жители земли в одно мгновение перенесены на небо (возможно, как раз в тот момент, когда я открыл глаза сегодня утром), а я остался здесь один, и когда полчища Сатаны обрушатся на землю, они схватят меня и уволокут в адское пекло. Или (самое вероятное) я действительно сумасшедший, и пустой дом не что иное, как галлюцинация — на самом деле в комнатах полно народу. И возможно, в этот самый момент мистер Эр смеётся надо мной, а Джон сдерживает меня, пока я, охваченный безумием, не вижу, не слышу и не чувствую их.
У меня вдруг возникло желание проверить свою теорию. Отчасти из любопытства, отчасти из суеверия я загадал, что, если и в следующей комнате никого не окажется, значит, я и впрямь безумен и вполне способен перерезать себе горло. Я быстро подошёл к двери на другом конце гостиной и распахнул её.
Раздался грохот. Я испугал горничную, чистившую медную каминную решётку. Она повернула ко мне свою глупую физиономию и вопросительно уставилась на меня, разинув рот. Я тоже разинул рот пошире и вдобавок зарычал. Дурочка воскликнула «Ой!» и убежала, стуча каблуками.
Убедившись в том, что всё происходящее не пустые фантазии, я раздвинул занавески на ближайшем окне и выбрался в сад. Краем глаза я заметил, как мелькнуло что-то белое — похоже, нога, одетая в чулок, — мелькнуло и тут же исчезло за изгородью. Всмотревшись, я заметил человека (может, это был Джон?), прятавшегося за кустом. Он следил за мной, это точно.
Я прямо взбесился: кто им позволил проделывать со мной такие штуки? Этому шпику будет что рассказать, я уж постараюсь! Я швырнул в кошек сливами, а когда те удрали, набрал на дорожке белых камушков и запустил ими в цветочные горшки, рядком стоявшие на стене, — горшки попадали один за другим с глухим монотонным стуком; я рассердился на себя, что показал публике (пусть даже незваной) такое скучное представление. Затем вспомнил о прекрасных лошадях, на которых мы сюда приехали. Они могут дать моему спектаклю большой размах.
По доносившемуся до моих ушей ржанию я наконец нашёл конюшню; она скрывалась за колючими зарослями, столь густыми, что я не решился пройти напрямик, а обошёл их по краю, пока наконец не достиг цели.
Конюшня, как, впрочем, и сам дом, являла собой величественное сооружение. Огромные двойные двери были распахнуты; за ними открывалась высокая просторная галерея. В пыльном помещении стояли колонны света, проникавшего из маленьких окошек под крышей. Я шёл по проходу, и длинные лошадиные головы поворачивались следом за мной. О животных хорошо заботились, видно было, что их кормили и чистили только сегодня утром. Однако и тут, так же как и в доме, не было
Ну, если им нравится играть в такие игры, пусть пеняют на себя. Я зашёл в кладовку, где стояли большие шкафы, в которых конюхи хранили своё снаряжение, а высоко под потолком висела великолепная испанская упряжь; выбрал самое лучшее седло и уздечку и оседлал гнедую кобылку — самую норовистую из всех (если не считать великолепного жеребца в углу, чьё недавно залатанное стойло и вращающийся глаз свидетельствовали о его подлом нраве). Демонстративно не замечая того, что за мной следят, я вывел кобылу из сарая, вскочил в седло, и мы рванули с места. Если шпик захочет присоединиться ко мне, ему придётся побегать за своими деньгами.
Я погнал кобылку через поле за конюшней, перемахнул через каменную изгородь и поскакал к поросшему утёсником холму с дубовой рощицей на вершине. На самом верху я осадил лошадь. Перед моим взором расстилалась свежая зелень лугов, белели приветливые сельские домики и только на горизонте виднелось какое-то дымное пятно — промышленный город, про который я слышал, что там самая большая в окрестности ярмарка. Неподалёку виднелась маленькая деревушка (она называется Хэй, как я потом узнал), примостившаяся между двумя пологими холмами. В другой стороне между двумя прямоугольными изгородями, рощами и лугами были разбросаны аккуратные фермы и домики; один или два рядом с домом мистера Эра — весьма внушительных размеров. Мне предстояло наслаждаться пейзажем, столь не похожим на наше логово троллей, со скалами и мшистыми болотами.
Я сориентировался по солнцу и определил направление на северо-восток, где, по моим представлениям, лежал Гиммертон и Грозовой Перевал. Внезапно мой порыв растаял, и через холмы и болота, через ручьи и родники, над дымными трубами фабрик и рыночной площадью в Манчестере душа моя устремилась к тебе, Кэти, к твоим пылающим щекам.
Как случилось, что мы расстались? Сколько раз мы клялись самым дорогим для нас — нашей единой душой, — что нет ни на земле, ни в небесах силы, способной разлучить нас? Сколько раз, прижав сердце к сердцу так, что их биение сливалось в одно, мы шептали друг другу на ухо, что всегда будем неразлучны?
Сколько раз! Однако я оказался здесь, откуда до тебя не дойдут вести обо мне, а ты предстанешь предо мной лишь в мечтах. Ещё несколько дней назад, когда в ушах моих всё ещё звучали твои резкие слова, я был твёрдо убеждён, что мне невозможно оставаться с тобой. Сейчас, когда я нахожусь на чужой лошади на вершине незнакомого холма и гляжу за горизонт, скрывающий тебя, у меня нет прежней уверенности, что я поступил правильно. Да, ты отвернулась от меня, но разве я виновен меньше? Ведь я ушёл, даже не дав тебе возможности объясниться. Моя вина больше твоей: ты только говорила, а я действовал.
Я вдруг почувствовал безумное желание натянуть поводья, пришпорить гнедую и скакать, скакать, скакать, не сворачивая, к крошечной точке за облаками, туда, где ты существуешь в реальности, скакать, пока не увижу Перевал и дальше — в гору, через ворота, — в твои объятия.
Я уже готов был послушаться голоса сердца; гнедая, предчувствуя команду, сама рванулась вперёд, но я осадил её. Я увидел свои руки, державшие поводья — грубые, мозолистые, почерневшие от работы, — они напомнили мне, какая жизнь ожидает меня, вернись я сейчас: унизительный, рабский труд от зари до зари и редкие торопливые встречи с тобой, которые, возможно, скоро совсем прекратятся. А может быть, сейчас ты держишь гладкую, ухоженную ладонь Линтона и целуешь её, как, бывало, целовала мою…