Хмара
Шрифт:
— Только не бомбу, — согласился Никифор. — Мягкий удар был.
— Посмотрим?
Долго шарили под яблонями и наконец нашли. Это была небольшая, перевязанная шпагатом пачка листовок на розовой бумаге.
На удивленные возгласы прибежали девчата. Все вместе забрались в густые кусты смородины и при свете спичек принялись разглядывать находку.
— А почему он сбросил пачкой, а не развеял их в воздухе? — недоуменно спросила Зоя.
Пачка листовок была перевязана поперек, но, судя по вмятинам, раньше имелась и продольная веревочка.
— Должно быть, — предложил
Никифор осторожно вытащил из пачки розовый листок и шепотом начал читать. Орлов, освещая, беспрерывно жег спички.
«Граждане и гражданки! Близится час, когда Красная Армия перейдет в решительное наступление и сметет с лица земли фашистскую нечисть…»
Тесно прижавшись друг к другу, чтобы замаскировать свет, они взволнованно внимали чтению.
Весточка с Большой Советской земли! Что это значит только тот поймет, кто сидел в фашистских концлагерях, кто жил глухой тревожной жизнью на оккупированной территории. Пусть крохотный листок, прилетевший от родной Советской власти, адресован не лично тебе, а всем «гражданам и гражданкам!». Пусть в нем не обещается скорый конец твоим страданиям, но прочтешь — и с новой силой вспыхнут надежды, и словно кто-то большой и сильный шепнет тебе: «Жди. Мужайся. Все будет хорошо».
«…Не давайте угонять в немецкое рабство своих сынов и дочерей, — звенящим шепотом читал Никифор. — Прячьте хлеб и скот от фашистских грабителей. Организовывайте партизанские отряды для борьбы с оккупантами. Этим вы поможете Красной Армии скорее разгромить врага. Да здравствует Союз Советских Социалистических Республик! Смерть фашистским захватчикам!»
Умолк Никифор. Перестал чиркать спичками Петя Орлов. После огня, хотя и слабого, спичечного, ночь казалась непроглядной.
В темноте Зоя нащупала пачку листовок и погладила ее, как живое существо. Желание подержать, пощупать, погладить эти розовенькие листочки, по-видимому, ощутили все разом, и руки столкнулись в темноте. В другое время вспыхнул бы неминуемый смех, но сейчас это никого не удивило.
— Что будем с ними делать? — спросила Зоя. Никифор, чувствовавший в эту минуту необыкновенный прилив сил, сказал решительно:
— Разнесем по хатам.
— Как?!
— Мы прочитали, пусть и другие прочитают, — горячо прошептал Никифор. — Не зарывать же их в землю!.. Здесь сотни две листовок. Значит, на каждого из нас по пятьдесят. Будем бросать через плетни, подсовывать под калитки. Согласны?
— Да, — ответил Петя Орлов.
— Каждый за себя решает, — сказал Никифор. — Дело опасное. По головке не погладят, если…
— Согласна, — сказала Зоя.
— А ты, Нюся?
— И я.
— Только — ни-ни! Иначе…
— Не маленькие.
Петр Орлов с Нюсей взяли на себя ближайшие кварталы Красной улицы. Никифор и Зоя пошли по Нижней.
— Давай так, — предложил девушке Никифор. — Я буду идти по одной стороне улицы, а ты по другой. Быстрее получится.
Вдоль плетней и хат заскользили две тени. Розовенькие
Когда с листовками покончили, короткая летняя ночь была на исходе. На востоке засветилась розовая, под цвет листовок, полоска зари. Никифор, распрощавшись с Зоей, отправился прямо на баштан. В шесть часов ему предстояло сменить напарника — деда Пантелея.
12. СЕМЕН БЕРОВ
Слесарная мастерская представляла собой длинный глинобитный сарай с заколоченными горбылем проемами окон. Рамы со стеклами во время грабежа, сопутствующего приходу немцев, выставил и увез к себе Гришка Башмак.
Кроме Семена Берова в мастерской работали еще двое. Высокий и костлявый Попов, снедаемый туберкулезом, мастер на все руки. И Миша Мельников — пятнадцатилетний розовощекий паренек, до войны учащийся ФЗУ.
Заказов в мастерской хоть отбавляй. Раньше каждый знаменский колхоз имел свою кузницу. Теперь на всю Большую Знаменку осталась одна: здесь подковывали лошадей, рубили из проволоки гвозди, переделывали тракторные плуги на однолемешные, конные, чинили телеги и разный сельхозинвентарь. Это делалось по нарядам Крушины.
Но была и другая, «левая» работа: починка ведер, чайников, самоваров, поделка ручных мельниц для кукурузы и пшеницы. Эту работу принимали без нарядов, по личной договоренности с заказчиком, и выполняли ее, само собой, в первую очередь — тут между слесарями существовало молчаливое соглашение. Все трое не особенно изнуряли себя. Попов нуждался в частом отдыхе по болезни. Миша просто приленивался. А Семен рассуждал так: «Есть кусок хлеба, и ладно. Нечего из кожи лезть, когда кнутом не стегают».
Во время частых и длительных перерывов Попов садился у раскрытых дверей сарая на чурбан и, откашлявшись, заводил рассказ из своего прошлого. Всевозможных курьезных, трагических и просто любопытных историй за долгую жизнь накопилось у него множество. Стукнет Миша молотком по пальцу вместо зубила, Попов тут же вспомнит, как лет десять назад один его знакомый, по фамилии такой-то, на спор колол паровым молотом грецкие орехи. Сделает Семен простенькую зажигалку, Попов повертит ее в пальцах и расскажет, что в таком-то году у такого-то человека он видел зажигалку в форме египетского бога-зверя с человеческой головой: нажмешь на голову, бог откроет пасть — и прикуривай.
До 1938 года работал Попов в гомельских железнодорожных мастерских, где приобрел специальности слесаря, токаря, фрезеровщика, электрика. Болезнь заставила его перебраться на жительство в сельскую местность, как он говорил, «на вольный воздух, к молоку и яблокам поближе». Поселился он в Большой Знаменке, на родине жены, и вскоре стал на селе, по его же словам, «главным техмехом». С приходом немцев Попов намеревался отойти от дел, ссылаясь на болезнь, но он остался единственным на селе квалифицированным металлистом, и Эсаулов сказал ему многообещающе: «При Советской власти болезнь помехой не была… А ежели она зараз встряла палкой в колеса, то мы тую палку палкой и выбьем».