Хмара
Шрифт:
— Да, прежней, — прошептала Наташа, подняв на школьного товарища светло-серые правдивые глаза. Волнение Орлова передалось ей, и, как всегда в такие минуты, лицо у нее приняло каменно-надменное выражение. Она догадалась, что сейчас услышит что-то очень важное.
— Наташа! — торжественно произнес Орлов. — Наш разговор при любых обстоятельствах должен остаться тайной. Обещаешь ли ты мне это?
— Обещаю, — тихо сказала Наташа.
— И еще одна просьба: хорошенько обдумай мои слова, прежде чем отвечать.
— Обдумаю, — эхом откликнулась она.
— Как большевики
Он положил ладонь на плечо девушки и, впиваясь потемневшими зрачками в ее лицо, спросил:
— Согласна ли ты, Наташа, вступить в подпольную организацию? Но подумай, прежде чем отвечать…
— Согласна, — выдохнула девушка, сделав судорожное глотательное движение, и лишь оно, это невольное движение, выдало глубину ее душевного волнения.
— Ты совсем не подумала, — упрекнул Орлов.
— Я раньше все обдумала… Не знала, что мне предложат… Но думала, если позовут…
— Хорошо, — кивнул Орлов. Он как-то сразу обмяк от схлынувшего напряжения. — В пятницу, когда стемнеет, приходи к Махину. Ты знаешь Махина? Ну, такой скуластый, с клюшкой ходит… Видела, наверное, только не помнишь… Ладно, приходи ко мне, вместе пойдем.
Наташа сделала утвердительный жест.
— А теперь угощай яблоками, — улыбнулся он глазами. — А то повела за яблоками и попробовать даже не дала…
С карманами, набитыми рассыпчатой панировкой, Орлов вышел за ворота. На углу встретились знакомые девушки, и он тут же раздарил Наташнн гостинец.
А Наташа снова вернулась в сад и, задумчивая, медленно шла по тропинке. У молоденькой яблони, где разговаривала с Орловым, остановилась, зачем-то потрогала пятнистые яблоневые листочки. Потом села прямо на землю, опершись спиною о ствол и сцепив колени руками. Мысли ее были взбудоражены, нервы напряжены.
Радостно повизгивавшая Жучка прибежала к молодой хозяйке и с разбегу лизнула ее в нос. Наташа кинула в собаку горстью земли. Жучка покорно отпрыггнула, но не убежала. Легла в отдалении, положила голову на лапы и глядела на девушку коричневыми преданными глазами.
О многом передумала Наташа, сидя под яблоней. Думала, что скоро ей двадцать лет, а она ничегошеньки не успела сделать для людей. Но теперь, подпольщицей, обязательно сделает, и люди будут ей благодарны. Если доведется погибнуть, то после войны, когда Красная Армия победит фашистов, на ее могилу придут пионеры и принесут цветы, а вожатая скажет им: «Ребята! Наташа Печурина училась в нашей школе, она погибла в борьбе с фашистами»…
Наташа ощутила, как на глаза ей наворачиваются слезы, и энергично затрясла головой. Нет, она не погибнет! Ведь в царское время не все подпольщики погибали… Глупо умирать в двадцать лет, такой молодой. Она сама еще будет рассказывать пионерам, как боролись с оккупантами их старшие товарищи-комсомольцы. Ну конечно, так и будет!
Протестующий жест, невольно сделанный девушкой, Жучка восприняла как призывный знак и снова бросилась к Наташе.
В
Посреди комнаты грубо сколоченный необструганный стол — столярная самодеятельность Никифора. На перевернутом горшке мигает и коптит двухфитильный светильник. Такие светильники (их называли коптилками, каганцами, лампадами) на оккупированной территории заменили электричество и керосиновые лампы: нефти нет, нефть нужна немецким моторам.
Земляной пол горенки свежеподмазан красной глиной, присыпан духовитым чебрецом. По всему видно: гостей здесь ждали, к их приходу готовились.
Со стороны посмотреть — собралась молодежная гулянка. Прислонена к стене гитара, на столе колода истрепанных карт. Только веселья на той гулянке не слыхать.
И разговор не клеился. Гости приходили, рассаживались. С затаенным любопытством всматривались друг в друга. Но неудобно все время молчать — каждый это чувствовал. Перебросились замечаниями по поводу бумажного коврика с розовыми лебедями — и замолкли. Заинтересовались светильником (фитили поддерживаются проволочными крючками — ловко придумано!), и снова молчание. Не имели успеха шуточки Орлова, пытавшегося расшевелить девушек. Те лишь бледно улыбались.
У всех было торжественно-тревожное состояние, и говорить об обыденных вещах не хотелось. Они чувствовали себя заговорщиками, которых окружают тайны и опасности. Игре воображения способствовала обстановка: ночь, плотно закрытые ставни, колеблющееся пламя светильника, тени по стенам. Каждый старался не подавать виду, что взволнован, но все напряженно прислушивались к малейшему шороху в хате и за ее стенами. Даже Никифор, наиболее опытный из всех, и тот поддался общей нервной взвинченности.
Ждали опаздывавшую Зою Приданцеву.
Орлову стало невмоготу, он нагнулся к Никифору и предложил:
— Может, начнем, а? Сколько же ждать-то?!
В это время на улице раздался звук быстрых шагов. Скрипнула калитка, осторожно звякнула в сенцах щеколда, и, легка на помине, на пороге встала Зоя.
— Здравствуйте, товарищи! — сказала она, тяжело переводя дыхание. — Извините. От гостей не могла отделаться. И больной притворялась, и спать ложилась, а они никак не уходят…
— То верный признак: гости были мужского пола. — заметил Орлов.
Все разом засмеялись, задвигались: приход Зои внес разрядку в сгустившуюся атмосферу томительного ожидания.
Обычное, давно не слышанное «Здравствуйте, товарищи!» мгновенной лаской согрело сердце Наташи. Она тепло улыбалась незнакомой девушке, приглашая ее к себе на лавку:
— Товарищ! Садитесь сюда, товарищ! — с упоением повторяла она.
Никифор встал и постучал согнутым пальцем о стол, призывая к вниманию.
— Больше некого ждать, — сказал он. — Есть предложение открыть собрание.