Хмара
Шрифт:
— И хучь разочек, — подхватил Попов, — рыбкой бы угостил!
— Я — пожалуйста! Да вы не пойдете, так только говорите, — сказал Миша.
— Алексей Александрович, — уважительно обратился Семен к старому слесарю. — В самом деле, не махнуть ли нам па зорьке порыбалить?
— Куда мне! — вздохнул Попов. — Сыростью прохватит, и получай бронхит. Это вам, молодым, все нипочем. А я… В молодости был любитель с удочкой посидеть.
С обычной словоохотливостью Попов принялся рассказывать, как однажды ему попался на удочку здоровенный
Добрые отношения между Беровым и Поповым с этого времени восстановились. Оба, хотя и не признавались, испытывали облегчение.
На рыбалку с Мишей отправился Семен спустя две недели. Не так привлекала его рыбалка, как хотелось побродить по плавням в местах бывших стоянок партизанского отряда.
Небо на востоке только начало сереть, а рыболовы с удочками в руках уже пробирались к озеру. Позади них оставался на дымчатой траве темный примятый след.
Сколько ни всматривался Семен, ничто не напоминало ему о партизанских стоянках. Свежая и пышная курчавилась зелень. Да и какие следы могли уцелеть, если осенью и весной здесь все заливает водой, а летом, как на дрожжах, прут из земли высокие болотные травы.
Неподалеку от озера, на пригорке, где косо торчали два огромных пня-близнеца, Миша показал:
— Здесь мы нашли тую гранату.
— Где?
— А в пнях. Там дупло есть, в дупле лежала.
Пни походили па гигантскую рогатку, воткнутую по развилок в землю. Семен обошел кругом, заглянул в трухлявое дупло.
— Больше нет, дядя Сема, — предупредительно сказал Миша. — Мы тогда все обшукали.
Семен поскреб затылок. Он упорно думал о своем. В конце концов следы должны остаться, ведь и года не прошло с тех пор!..
У озера — конечной цели их похода — он наткнулся на первый такой след. Круглая, наполненная водой яма с размытым кольцеобразным валиком земли по краям была воронкой от бомбы. Миша торопил — он боялся прозевать клев — и не дал Семену как следует осмотреться.
Рыболовы сели поодаль, чтобы не мешать друг другу. Дремотная тишина окутывала плавни. Хорошо думалось в этой тишине. Широко раскрытыми глазами смотрел Семем на воду, на сизый камыш, и картины недавнего прошлого теснились в его памяти.
…Идет мелкий осенний дождь, редкие желтые листья вздрагивают, когда по ним ударяют капли. Четверо солдат в мокрых и грязных шинелях, тяжело плеская по лужам ногами, несут пятого. Пятый мертв, ему теперь нипочем и хлюпающие сапоги, и голодные спазмы в желудке, и ночевки на мокром хворосте, под которым журчит вода. У ближайшей протоки четверо живых — среди них Семен Беров — набивают под рубаху пятого комки мокрой тяжелой глины, затягивают товарища солдатским ремнем и бросают его в мутную воду. Как матросов в открытом море, хоронили умерших и убитых, потому что в плавнях не выкопать могилы.
…Семен и еще один боец бредут с тяжелыми противотанковыми
— Дядя Сема! — кричит Миша. — У вас клюет.
Семен дергает удочку. Серебряная рыбка, чуть показавшись из воды, срывается с крючка. Миша смотрит с сочувственным превосходством: у него на кукане уже пять штук красноперок и подлещиков.
— Знаешь что, — говорит Семен. — На-ка мою уду и лови сам. А я похожу поблизости — может, тоже гранату найду. Тогда сразу мешок рыбы шатанем!..
С сомнением Миша покачал головой. Но удочку взял и еще присоветовал:
— Вы, дядя Сема, шукайте в дуплах или около пнев. Если им быть, так они там.
— Ладно, — бормочет Семен и уходит.
Он останавливается около воронки, долго смотрит в мутную прозелень воды, в которой кишмя кишит мелкая болотная живность. Силится вспомнить…
Однажды на плавни налетел фашистский самолет и сбросил несколько бомб. Они упали далеко от лагеря и никому вреда не причинили: немецкий летчик принял кучи хвороста за партизанские шалаши. Когда налетел самолет, Семен, только что возвратившийся из дозора, сидел под кустом и зашивал порванную гимнастерку. Это было еще до осенних дождей, тогда стояла жаркая и сухая погода… Разрывы бомб раздались слева от него.
А прямо перед ним маячил на горизонте горб Мамай-горы. Значит, чтобы попасть в бывший лагерь, ему надо идти от воронки так, чтобы Мамай-гора оставалась с левой руки…
Промокший от росы, вышел Семен на поляну, обрамленную мелкорослым кустарником, она показалась ему знакомой. Не было на поляне каких-либо особых примет, за которые обычно цепляется память. Ровен кустарник, ровна земля. И все же Семеном владело такое чувство, что он был здесь. Вот за зеленым мыском должна вести в заросли едва приметная тропинка, сначала она круто вильнет влево, потом, упершись в болотце, завернет направо.
Так и было: тропинка вильнула влево, уперлась в болотце и завернула направо… Цепка на ориентиры память шофера! Ни имени, ни фамилии бойца, с которым Семен устанавливал мины, он не помнил. Запамятовал фамилии многих прежних своих товарищей, путал даты событий. А дороги помнил. Да еще как!
Некоторое время спустя он стоял на месте бывшего партизанского лагеря. Молчаливыми часовыми возвышались одиночные старые вербы. Взвод солдат, стоящих в строю, напоминала рощица молодых деревьев. Свежа и нетронута высокая трава, среди которой там и сям выметнулись рослые стебли болиголова и конского щавеля. Плавни быстро зализывали следы пребывания людей.