Хмель

Черкасов Алексей Тимофеевич

– Я думал, ты дочь красноярских Юсковых.

– Красноярских? Там же другие Юсковы, Гавря. Совсем другие. Михайла Михайлович – сын бабушки Ефимии, Как же я могла быть его дочерью?

– Что с тобой случилось, Дарьюшка? Она ответила милой улыбкой.

– Смешной ты. Тогда тоже был смешной. Ты так важно говорил: «горный инженер». Все равно как «ваше величество».

На миг прояснившееся сознание снова заволокло туманом.

– Здесь, здесь конь бледный! – погрозила она всем. Григорий велел Варварушке переодеть Дарью в сухое, но она не далась –

выпорхнула из избы, как черная птица. Григорий с братьями – за нею.

V

Дарьюшку нагнали в роще.

– Пустите, пустите! – отбивалась она от казаков.

– Дарья Елизаровна, опамятуйтесь! – басил дюжий Пантелей, схватив ее в охапку. – Братуха! Держи ей голову, она мне бороду прикусила. А… штоб тебе!

– Несите ее на руках, – скомандовал Григорий и, сняв шинель, накинул Дарьюшке на плечи. Она вспомнила: вот так же скрутили бабушку Ефимию, потом подвесили на костыли и тело жгли каленым железом…

– Пытать будете? – билась пленница в дюжих казачьих лапах. – Вы вечно мучаете всех живых. Вечно, вечно!..

Шли быстро по тракту.

– Куда ее, Гришуха? – пыхтел Пантелей.

– Давай к нам в дом: Елизар Елизарович убить может…

– Ладно ли к нам-то? – усомнился Андрей. – Она, кажись, умом повредилась.

– Дай-ка мою шашку, – сказал Григорий, заслышав шаги на тракте. Оглянулся: следом шел горный инженер. В размыве черных туч выглянула удивительно светлая луна; отчетливо проступили стволы берез по обочинам и мохнатые шапки деревьев на кладбище.

– Здесь, здесь бледный конь! – вскрикнула Дарьюшка. – Не спасетесь, мучители! Не спасетесь. Не будет вам розового неба, не будет вам света. Тьма. Тьма. Тьма.

Григорий поотстал от братьев, поджидая Гриву. «Я его сейчас разделаю, дворянина. Одним ударом. – Но тут же осадил себя: можно ведь и без шашки своротить морду. – Пусть рылом пропашет тракт».

Заметив есаула, Грива замедлил шаг. Луна опять укуталась в тучу, как в черную шубу. Темень; снег с дождем утих, начало подмораживать.

Сжимая кулак в хромовой перчатке, Григорий жалел, что оставил пистолет в шинели: он бы сейчас пригодился.

Грива остановился справа от тракта, в двух шагах от есаула. Григорий не заставил себя ждать. Момент – и лицом к лицу, как кольцо в кольцо, – не разнять.

– Ну, тыловик, па-аговорим! – И, размахнувшись, со всей силой ударил в лицо. Грива упал, чавкнула грязь. – Ложись мордой, или я тебя проткну насквозь, собака! – задыхался Григорий. – Поворачивайся! Носом в грязь!

Чувствуя шеей жалящее лезвие шашки, Грива перевернулся на живот.

– Ползи, ползи! – рычал Григорий. – И помни, собака, если бы но мы, рыцари России, такие бы дворяне, как ты, продали бы Россию.

Насытившись вволю зрелищем поверженного, Григорий повернул обратно в Белой Елани.

– Какие мерзавцы! – сказала Ада.

– В Российской империи сие дозволено, – развел руками Вейнбаум.

– Ты все шутишь…

– Что ж нам делать, безоружным, если не шутить? Ну,

а вы, Ольга Семеновна, настоящая Марфа-посадница!.

– Ох и струсила я, боженьки! Думала, как рванут платье, тут тебе и обе книжки вывалятся.

– С этими книжечками мы бы все прогулялись в казачий Каратуз, а потом и до губернии бы дотопали, – усмехнулся Вейнбаум.

Ада сцепила на груди пальцы.

– Какое зверство! Они ее замучили… Мы ее не можем оставить в таком положении.

– Что ты предлагаешь? – спросил Вейнбаум.

– Увезти в Минусинск.

– Гуманно. Но как это сделать?

– Гриша! – воскликнула Ада. – Ты шутишь!

– Я не шучу: кто тебе ее отдаст! Или ты думаешь ворваться к казакам и отбить ее силой?

– Исаак, что ты скажешь? – обернулась Ада к Исааку Крачковскому.

Тот тоже ничего не мог придумать.

– Навряд ли мы ей поможем, Ада. Да и слушать нас не станут. Здесь, Ада, не Минусинск, казачья земля. И казачий Каратуз рядом. Староверы грязью закидают, а казаки шашками изрубят. Без суда и следствия, как бунтовщиков-провокаторов. Это они умеют оформить. В два счета. За семь месяцев пребывания в ссылке в Белой Елани нас с женою пять раз обыскивали, наскакивали на улицах, закидывали грязью и гнали из деревни, как собак.

– Если бы только это, – грустно отозвалась больная жена Крачковского.

– Если бы только это! – повторил Крачковский.

– Дарья может погибнуть, – не унималась Ада. – Вы же видели?

– Именно, – подтвердил Крачковский. – Юскова сейчас в таком состоянии, что ей уже никто ничего не сделает. Все, что можно было, они уже сделали. Довели до последней черты, или, как она сама сказала, до «третьей меры жизни».

Вейнбаум хлопнул себя по коленям:

– Сейчас надо убираться ко всем чертям, как по предписанию атамана Енисейского казачьего войска. Примут черти, а?

– Ты все шутишь, Гриша…

– Безо всяких шуточек, Ада. Но где же наш Рыцарь Мятежной Совети – Гавриил Иванович?

– Дарьюшка удивилась, узнав Гриву, – сказала Ада. – Они, кажется, были в близких отношениях. Он так смутился…

– Она горела, как факел, – вспомнил Вейнбаум. – Я бы скорее ее назвал Рыцарем Мятежной Совести.

В сенях послышался шум, будто что-то искали. Крачковский быстро вышел и вскоре вернулся встревоженный. Захватив железный ковшик с кухонного стола, снова ушел. Вернулся не скоро и не один: с ним был Гавриил Грива.

Все молча уставились на него: все лицо горного инженера было в кровавых порезах, одежда и сапоги в грязи.

– Казаки? – тихо спросила Ада. Грива ничего не ответил.

VI

В крестовом доме братьев Потылицыных – прямо через улицу от дома Юсковых – Дарьюшку встретили перепуганные невестки Григория – Фекла Андриановна, жена Пантелея, и Марья Никаноровна, жена Андрея Андреевича. Одна – высокая, сухая, остроносая, в черном, как монахиня; другая – толстая, неповоротливая, как сытая корова.