Хмель
Шрифт:
– Да, да, – отозвалась Дарьюшка.
Отец Мирон положил руку на колено Дарьюшки:
– Я не случайно обмолвился о Тимофее Боровикове.
– Это все прошло, – потупилась Дарьюшка.
– Он сейчас в Красноярске.
– Здесь?!
– Да, он здесь. Не исключена возможность, что вы можете с ним встретиться.
– Зачем? Нет, нет!
– Я сказал: не исключена возможность. Будете идти улицей и вдруг столкнетесь лицом к лицу.
– Нет, нет!
– В таком случае будьте осторожны. Лучше вам не показываться на людных больших улицах.
– А… что он здесь?
– Вы
– Ну, так вот. Он предал немцам батальон на фронте, и в том, как это ни тяжко, повинен я. То есть не я, а некий полковник Толстое.
Дарьюшка ничего не поняла из того, что сказал полковник и он же отец Мирон. Полковник продолжил:
– Я настоял перед тогдашним командиром гарнизона генералом Коченгиным присвоить прапорщику Боровикову звание штабс-капитана и назначить командиром батальона. Своими руками ввел рыжую свинью в каретный ряд. Но увы! Свинья осталась свиньёю.
Дарьюшка – ни слова, но глаза у нее потемнели. Она не забыла, как полковник говорил тогда, что на фронте Тимофей спас ему жизнь и честь.
Полковник говорит, что по тайному приказу Ленина большевики на фронте разложили армию: батальонами, полками сдаются в плен немцам. Одним из таких предателей оказался штабс-капитан Боровиков. Сейчас он приехал в Красноярск из Петрограда. По личному поручению Ленина. Теперь он, понятно, не штабс-капитан, а чрезвычайный комиссар по продовольствию и член военно-революционной тройки. Опасная фигура.
– Он тогда не был таким, – сказала Дарьюшка.
– То есть когда?
– В девятьсот четырнадцатом. В ссылке.
– Они все были добренькие и тихенькие в ссылках. И Боровиков, и здешний Дубровинский, и некий Вейнбаум. Теперь они показали себя во всем своем блеске и великолепии!
– Можно? – раздался голос хозяина.
– Пожалуйста, – пригласил отец Мирон.
Хозяин притащил фыркающий паром самовар, сообщив, что к отцу Мирону пришли почетные гости на чашку чая…
VII
На другой день, также под вечер, на паре отдохнувших рысаков Дарьюшка с кучером Микулой подкатила к двухэтажному деревянному дому на Набережной возле пристани, где снимал квартиру на втором этаже капитан Грива. Капитана не было дома – он зимовал в низовье Енисея в Подтесовой со своим пароходом «Орел», на котором плавал после «России».
Инженер Грива обрадовался нежданному приезду жены, не подозревая, что Дарьюшка сутки как в городе.
– Не окоченела, создание богов? – тискал Гавря. Нет, Дарьюшка не замерзла…
– Заезжали греться в Лалетино. Тут совсем рядом, – соврала мужу, пряча виноватые глаза.
– Побей меня гром, рад! Давно бы так.
Тетя Лиза – бездетная жена капитана, тоже обрадовалась приезду Дарьюшки и не знала, чем ее угостить.
– Ах, боже мой! – вспомнила Дарьюшка. – Я вам привезла гостинцы. Туес меду, варенья, крупчатку на рождественские праздники и орехов целый мешок.
– Да ты у меня молодчага, расщепай меня на лучину! Если бы и жена ответила ему таким же искренним объятием!
VIII
Горел ночник – электрическая лампочка под стеклянным абажуром.
За письменным столом Гавря читал бумаги, фыркал и беспрестанно курил. Затрещал телефон, и он взял трубку.
– Он самый, – ответил. – По кузнецовским приискам? Читаю. Да. Ну-ну. Вранье, извините, товарищ Дубровинский. Все шито белыми нитками. Золото Кузнецов запрятал так же, как и Ухоздвигов. Да-да. Да нет, видите ли. Я не один. Жена приехала. Да. Да. Если вырвусь – буду.
Положив трубку, Гавря сказал, что его вызывают в губернский Совет с документами по приискам Кузнецова.
– Тут такие дела с приискателями!
– Нет, нет! – встрепенулась Дарьюшка. – Я долита тебе сказать… – И глаза ее, встревоженные, сцепились в каком-то странном поединке с большими, серыми глазами Гривы. Он стоял возле кровати, и Дарьюшка держала его за руку. – Так дальше жить нельзя, Гавря. Ты меня должен понять. Я…
Дарьюшка прижалась щекою к руке мужа:
– Сейчас такое время, Гавря. Такое опасное время! О боже! Разве ты не видишь, что творят большевики? Здесь, в Сибири, в Петрограде, по всей России! Это же гибель, гибель!
– Побей меня гром, откуда ты набралась страхов?
– А разве ты сам не видишь?
– Вижу, святая душа. Вижу. Большевики – подходящие мужики, стоящие. Без вранья. С ними работать можно. Это тебе не фальшивые миллионщики, а простые люди.
II они понимают: если не работать, то все передохнем о голоду.
– О, боже! Помоги мне. Если бы ты знал, Гавря, какие жуткие мысли лезут в голову.
– Еще чего не хватало – мысли! – проворчал Грива, догадываясь, что Дарьюшка приехала в город неспроста. – Мысли! Да знаешь ли ты, святая душа, что мне противна собственная мысль? К черту. Надоело. Грязная газетка эсеров «Свободная Сибирь» напечатала про меня издевательскую статью. Они тоже высказывают некоторые «мысли».
– А что они?
– Пишут, что у них «возникла мысль», будто инженер Грива продался большевикам. И что инженер Грива, по их мысли, не кто иной, как узурпатор, холуй большевиков и все такое, не менее приятное.
Отошел от кровати, взял сигаретку и, прикурив, спросил:
– Может, и у тебя возникли такие же мысли?
– Как ты смеешь, Гавря!
– Извини. Лучше бы ты не начинала этот разговор. «Мысли»! Спаси и сохрани. Мысль все объясняет и все может обвинить, очернить и любое злодейство оправдать. И кровь превращает в воду, и воду в кровь. Как вам угодно. И ад и рай, святая душа, внутри нас, расщепай меня на лучину. Да. Да. В самом человеке. В его паршивой мысли. От нее все горечи и печали. Мысль создала мир и все, чему мы молимся. И она же создала богов и дьявола вместе с преисподней. Да. Да и она же все разрушит. Да! Мрак будущего, руины и гибель материи, все это уничтожит мысль. И ты тоже со своей «мыслью»!.. Не хочу. Уволь, святая душа. Работать надо. Работать. Россию поднимать из праха и пепла. Не хочу знать, какие «мысли» у эсеров – правых и левых, у меньшевиков – правых и левых, у кадетов, у бундовцев… Ко всем чертям! Уволь!