Хмурь
Шрифт:
За перевалом ведет Гном: Кривой об этих местах ничего не знает. Края тут странные, зябкие. Как только мы проехали заброшенную крепость на перевале, ко мне прилипло ощущение чьего-то взгляда и никак не хотело пропадать, хотя вокруг было пусто. Вроде пусто.
Гном выглядит пришибленным и всё порывается оглянуться на север и на запад, хотя ведет нас на юг и восток. То есть как ведёт – просто указывает направление, поглядывая на карту. Сам он тоже не бывал в том посёлке, куда мы едем теперь – а в тот, в котором бывал, явственно не хочет возвращаться.
Ощущение, будто за нами наблюдают, к закату становится невыносимым.
Земля тут влажная, воздух – мокрый. Тянет гнильцой, вязкое плюханье копыт заглушает звуки, и от этого становится еще тревожней. На ночь мы останавливаемся в помеченном на карте овражке – хотя чуть дальше обозначено селение. Но мы даже не обсуждаем, стоит ли попросить ночлега там. Лучше уж волки или змеи-зубатки из оврага, чем болотцы из Болотья.
И вот скажите мне: что земледержцу полесскому понадобилось в этом скорбном краю? Что еще помимо того, о чем я думаю? Ведь Гнома направили сюда явно не ради поручения как такового. «Найти вора» – ха! Мелко, слишком мелко: едва ли в Болотье есть нечто столь ценное, чтобы из-за его пропажи переполошиться до найма хмуря из соседнего края.
Тем более тут даже нет земледержца, каждый кусок земли – сам по себе, под рукой того, у кого хватило сил и храбрости, чтобы его откусить. Получается, канцелярия Полесья сообщается с кем-то из местных, у кого под рукой ходит пара поселений и кусок трясины… что, опять же, мелко и недостойно. Не могу представить, как полесский канцелярский управитель в своей негнущейся одежде и с глазами-шилами пытается о чем-то уговориться с теми, кто живет на этой чахлой земле.
Ничего больше не может быть ему нужно от Болотья, забытого людьми и варками, где не растят и не добывают ничего ценного.
Спим мы плохо: очень уж всё вокруг тревожное, кажется, что со всех сторон на нас смотрят сотни чужих сердитых глаз. Вдобавок у большой луны, Пса, выдалось полнолуние, и он как нарочно освещает ярко-желтым светом место нашего привала. Маленькая луна Муха тоже наблюдает за нами, подмигивая белым глазом.
С места мы снимаемся на рассвете, когда луны еще немного видны над головами. Проезжая отмеченное на карте селение, понимаем, почему нам велели ночевать в овражке: селение заброшено. Верно, давно, еще с войны. Серые дырявые крыши угловато торчат среди кривеньких деревьев, покосившиеся домишки частично уже погрузились в болото. Сгнившие изгороди, поросшие мхом дорожки, колченогие остатки столов с побитой посудой, туманные силуэты, парящие между домов…
Я зажмуриваюсь. На миг мне кажется, что я на Хмурой стороне.
Призраки поворачивают головы на звук. У них нет глаз, ртов, пальцев, они – серо-зеленая дымка, морок, дурной сон. Мне кажется, если бы у них были глаза, они все смотрели бы на Кривого. Нас с Гномом они словно не замечают.
– Что это такое? – шепотом спрашиваю я.
– Я не знаю, – тихо говорит Гном, – но я уже видел такое. Одни болотцы говорят, это духи жилья, другие – что это духи предков тех, кто тут жил. Поселок умер, люди разбежались, болото поедает землю и выгоняет предков из праха, а воздух над ним такой тяжелый, что духи не могут по нему уйти в другие места.
– Почему
– Нас они не чуют, – просто говорит Гном. – Нас не хранят никакие духи.
Туманные головы поворачиваются вслед за Кривым, и тот пинает лошадь по бокам, громко шепча: «Мрак раздери, мне ж тут еще возвращаться…», а потом добавляет что-то неразборчивое.
Осиротевшие духи так на нас подействовали, что мы едва не сбились с пути, набросив хороший крюк, и вернувшись на нужную дорогу только к полудню. А ближе к закату услышали наконец впереди звуки человеческого жилья.
**
Мы шагом едем по длинной узкой улице, мимо хлипких скрипучих домов и маленьких подворий, не обнесенных заборами. Повсюду у дверей валяется скудная утварь, под многими окнами выложены камнями кострища. Пахнет крупяной похлебкой. Где-то визжат играющие дети, и в сыром воздухе их голоса кажутся зловещими.
Неподалеку от большого дома, к которому выводит дорога, вытоптана в земле поляна. Там сидят женщины, помешивают что-то в глиняных мисках. Они худые и маленькие, как болотные духи. На их лицах – сосредоточенное и торжественное выражение, словно тут совершается некое таинство. Впечатление портит оборванный вид женщин, их застиранные-заштопанные платья, грязные босые ноги, въевшаяся пыль на шеях и лицах.
Они все простоволосые. Женщины в Полесье никогда бы не вышли из дому с непокрытой головой, такое пристало разве что девицам в дни гуляний.
Дикарки бесстыдные. Я отворачиваюсь. Под ногами наших коней путаются тощие черные куры, такие мелкие, что вначале я принял их за галок.
Кривой поглядывает по сторонам так пришибленно и виновато, словно наладился что-то стибрить. Что можно взять у болотников – ума не приложу. Глиняную посуду и бабу лохматую?
– Чего? – спрашиваю я, думая, что Кривой не ответит, и он не отвечает.
Женщины на нас не глядят. Кажется, даже если б Гном всей своей полуварочьей статью ворвался на лошади прямо в круг, где женщины возятся с посудой, и тогда бы они продолжили очень внимательно разглядывать свои миски и переговариваться друг с другом – о чем-то явственно пустом, но дающим повод считать себя очень занятыми. Настолько занятыми, чтобы не замечать чужаков. Даже полуварку, на которого таращатся все и всегда.
А вот другие болотники на нас смотрят. Детские голоса понемногу стихают, ребятня стайками вытягивается из-за скрипучих домов. Они пялятся на нас так восторженно и недоверчиво, словно мы едем по поселку голышом. Следом за нами по улице идут мужики. Я спиной чую их тяжелые, выжидающие взгляды.
Зря мы так нахально поехали к большому дому. Нужно было остановиться, поздороваться с местными. Но Гном сказал – нет, чужакам нужно сразу идти говорить с вожаком, иначе только хуже будет.
Однажды в обители, когда выучней вели купаться к реке, меня цапнул за ногу ящер-прыгун. И потом долго таскался за нами, держась на безопасном расстоянии. Птаха тогда съязвила: «Ящер в Накера влюбился, почуял родную змейскую душу!». А Оса, учившая нас звероведенью, назвала Птаху беспамятной дурой, потому как прыгуны – ядовитые хищники, и ящер ходил за мной в ожидании, когда я сдохну от укуса. К великой его печали, мне даже не поплохело, я только почесался немного – яд был слишком слабым для человека.