Хохмач
Шрифт:
ДЖО: Тогда я открыл окно и влез в квартиру. Господи! В жизни своей я не видал столько крови. Я уж решил, что этот дур... послушайте, вы что, записываете все мои слова?
СТЕНОГРАФ: Что?
БЕРНС: Да, он записывает все, что вы говорите.
ДЖО: Тогда зачеркните это последнее слово, ладно? Слово “дурак”, понимаете? Это будет просто невежливо.
БЕРНС: Так что вы подумали, когда обнаружили Кареллу?
ДЖО: Я подумал, что он мертв. Там было столько крови. А кроме того, голова у него была совсем разбита.
БЕРНС: И что вы тогда сделали?
(Молчание)
БЕРНС: Я спрашиваю, что вы сделали после этого?
ДЖО: Я потерял сознание.
Как выяснилось впоследствии, Джо не только брякнулся в обморок, но потом его еще и вырвало прямо на ковер в гостиной, и только после этого он все-таки взял себя в руки и позвонил в полицию. Полиция прибыла в
– Фрэнки, – сказал он, – я не разбудил тебя?
– А? Что? Кто это?
– Это я. Пит.
– Какой Пит? О, простите! Доброе утро, лейтенант. Стряслось что-нибудь?
– Ты не спишь?
– Он умер? – спросил Эрнандес.
– Кто?
– Я о Стиве. Ему лучше?
– Он все еще не пришел в сознание. Пока что ничего не говорят определенного.
– О Господи, а мне как раз снился жуткий сон, – сказал Эрнандес. – Понимаете, мне снилось, что он умер. Мне снилось, что он лежит лицом вниз прямо на тротуаре, в луже крови, а я склонился над ним, плачу и говорю: “Стив, Стив, Стив”. Больше ничего – только повторяю и повторяю его имя. А потом я переворачиваю его, и Пит, можете представить себе, на меня смотрит лицо не Стива, а мое собственное. Господи, у меня просто мурашки пошли по телу! Но теперь я уверен, что он выкарабкается.
– Да, будем надеяться.
Какое-то время оба они помолчали.
– Так ты не спишь? – прервал молчание Бернс.
– Конечно. А в чем дело?
– Мне не хотелось бы нарушать твой отдых, Фрэнки. Я прекрасно знаю, что прошлую ночь ты всю провел на ногах...
– А что нужно, Пит?
– Я хотел, чтобы ты осмотрел квартиру, в которой Стив напоролся на этого негодяя. Конечно, в обычной обстановке я не стал бы приставать к тебе с этим, но, понимаешь Фрэнки, у нас тут такая запарка, черт бы ее побрал. Сам понимаешь, нам приходится вести наблюдение за всеми этими чертовыми магазинами. Видишь ли, Мейер и Клинг убедили меня в том, что этот псих, обязательно совершит нападение. Правда, капитан Фрик подбросил мне патрульных, но он же оставил за собой право отозвать их в любой момент, если они потребуются в другом месте. Поэтому мне и пришлось создать из детективов небольшие команды, которые могли бы подменять этих патрульных по мере надобности. Паркера я не могу снять с этой чертовой кондитерской и не могу никак вернуть двух человек из Вашингтона, ну тех, которых ФБР вызвало на свой идиотский курс. Поэтому мне пришлось двух человек отозвать из отпуска. Понимаешь, Фрэнки, получилось так, что здесь, в участке, я остался в полном одиночестве. Стив лежит в больнице, и я просто с ума схожу из-за него, ведь этот парень для меня как родной сын, Фрэнки. Я, конечно, буду постоянно справляться о нем, но к вечеру мне придется поехать в ратушу чтобы провести подготовку к завтрашнему балу: надо же, губернатору именно в это время взбрело на ум устроить бал и как назло затеять все это на территории моего участка. Так что получается... Честное слово, Фрэнки, я просто ума не приложу, откуда мне взять людей для всего этого. Просто не знаю.
Он замолчал. Молчание затянулось.
– У него все лицо превращено в кровавое месиво, – снова заговорил Бернс. – Ты видел
– Нет, я еще не имел возможности попасть к нему, Пит. Но я...
– Все разбито, – сказал Бернс. – Просто вдребезги.
И снова наступило молчание.
– В общем, ты сам видишь, в каком переплете я тут оказался. Поэтому-то мне и приходится обратиться к тебе с просьбой о личном одолжении, Фрэнки.
– Да я сделаю все, что угодно. Пит.
– Значит, ты возьмешь на себя обыск в этой квартире? Там уже поработали ребята из лаборатории, но я хочу еще, чтобы именно наш человек оглядел там все опытным глазом. Так ты поедешь?
– Конечно, а какой адрес?
– Франклин-стрит, дом 457.
– Я только немного перекушу чего-нибудь и оденусь, Пит. А потом сразу же выезжаю.
– Спасибо. Так ты потом – позвонишь?
– Да, я обязательно приеду в участок.
– Вот и прекрасно, договорились. Знаешь, Фрэнк, ты ведь вместе со Стивом занимался этим делом и наверняка лучше других знаешь, что он думал по поводу всего этого, вот я и решил, что было бы лучше немного тебе...
– Да я с удовольствием займусь этим делом, Пит.
– Вот и отлично. А потом позвони все-таки мне.
– Хорошо, – сказал Эрнандес и повесил трубку. Эрнандес и в самом деле не имел ничего против того, чтобы его вызвали на работу в выходной день. Он прекрасно знал, что все полицейские несут службу двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят пять дней в году, поэтому лейтенант Бернс мог бы и не просить Эрнандеса о личном одолжении, а спокойно в любой момент позвонить и приказать ему: “Приезжай срочно. Ты здесь нужен”. И все-таки, он счел нужным спросить у Эрнандеса, не возражает ли он против выхода на работу, как бы оставляя выбор за ним, и Эрнандесу, надо признаться, такая постановка вопроса очень нравилась. А кроме того, он не помнил, чтобы лейтенант был таким расстроенным и растерянным. Ему случалось видеть Питера Бернса после трех бессонных суток напряженнейшей работы, когда глаза его были красны – от недосыпания, а движения замедленны и вялы; голос его тогда сел, а рука, подносящая ко рту чашку кофе, подрагивала. Но таким убитым, как в это утро, он его видел впервые. Нет, такого еще не было. У него случались приступы усталости, раздражения, да что там – даже отчаяния или паники, но никогда они не сливались так катастрофически в единое целое. И это производило жуткое впечатление. Казалось, будто Бернс уже заглянул в глаза собственной смерти, учуял ее могильный запах; будто он уже предвидит трагический исход и для Стива Кареллы, и для себя. А теперь эта обреченность, эта безысходность передалась по телефонным проводам Эрнандесу и леденящим холодком сжала его сердце.
И вот сейчас, в своей квартирке, в окна которой врывался городской шум, Фрэнки Эрнандес вдруг неожиданно ощутил физическое присутствие смерти. Сдержав невольную дрожь, он быстро направился в ванную, чтобы принять душ и побриться.
Швейцар Джо сразу же понял, что перед ним полицейский.
– Вы пришли сюда по делу моего соотечественника, да? – спросил Джо.
– А кто он, этот ваш соотечественник? – вопросом на вопрос ответил Эрнандес.
– Карелла. Тот полицейский, которого гробанули здесь наверху.
– Да, я пришел именно по этому делу.
– Послушайте, а вы сами не итальянец случайно? – спросил Джо.
– Нет, не итальянец.
– А кто же? Испанец или что-то в этом роде?
– Пуэрториканец, – ответил Эрнандес и весь внутренне напрягся, готовясь к отражению любых нападок. Он пристально посмотрел в глаза Джо и моментально оценил ситуацию. Нет, с этим типом все в порядке.
– Вам, наверное, нужно пройти в квартиру? Послушайте, а я ведь до сих пор даже не знаю вашей фамилии, – сказал Джо.
– Я – детектив Эрнандес.
– Это довольно распространенная среди испанцев фамилия, правда?
– Да, она встречается довольно часто, – согласился Эрнандес, входя в вестибюль.
– Я это знаю потому, что в старших классах я учил испанский, – сказал Джо. – У нас он был там вместо иностранного языка. – Вы знаете испанский? – спросил он по-испански.
– Немножко, – тоже по-испански ответил Эрнандес и соврал. На самом-то деле, если уж не кривить душой, он знал испанский не “немножко”, а говорил на нем не хуже любого уроженца Мадрида. Впрочем, и это тоже не совсем соответствовало истине. В Мадриде говорят на чистейшем испанском, и буквы “S” и “Z” перед определенными гласными читаются у них по-разному. В Пуэрто-Рико же оба этих звука произносились одинаково. Но при желании он мог говорить на испанском как прирожденный испанец. Правда, у него не слишком часто возникало это желание.