Homo Divisus

Фиалковский Конрад

– Здравствуй, Джуль, - он поднялся и протянул Тертону руку, но Тертон отметил про себя, что Тельп сказал это не как всегда, когда они встречались здесь раньше. Тельп, видно, тоже почувствовал это, потому что добавил:

– Знаю, что это ты, но не могу привыкнуть. Сейчас ты мой ровесник, Джуль.

– Я уже давно чувствую себя твоим ровесником. Ты скверно выглядишь, Кев.

Тертон всегда называл Тельпа по имени, когда они были одни, вернее, начал называть после того, как несколько лет назад они встретились на симпозиуме по белковым протезам. О том, что Тельп принимал участие в симпозиуме, Тертон не

знал, и, увидев его в зале, почувствовал себя стариком.

– Много работы, - вздохнул Тельп.
– Приходят сотни людей, но лишь немногим мы можем помочь.

– Надеюсь, для меня ты все-таки выкроишь время. Я неважно себя чувствую в новом "костюме", - Тертон усмехнулся, но Тельп смотрел на него серьезно, без улыбки.
– Ты ведь можешь это сделать?

Тельп молчал.

– Я хочу полностью контролировать свой организм, - твердо сказал Тертон.
– Полностью. Когда тело пробуждается, это должен быть я, когда работаю - тоже я, когда воспринимаю истинную реальность - я и только я. Корн может существовать в своей имитированной действительности и наслаждаться, общаясь с персонификатами Опекуна, когда я сплю. Как видишь, я не эгоист, - добавил он, чтобы смягчить резкость своих слов.

Тельп продолжал молчать.

– Это невозможно, Джуль, - сказал он наконец.
– Невозможно.

– Не дури. Мы оба знаем, что возможно. Я не такой крупный специалист, как ты, Кев, но общие понятия о пересадке психики у меня есть. Я читал все твои работы. Разумеется, это никогда не применялось в таких масштабах, как со мной, но помех технического характера практически нет.

– Ты прав, Джуль, нет.

– Тогда в чем же дело?

– Все не так просто. Только к стволу яблони можно привить ветви другого дерева. Но после этого яблоня перестает быть яблоней. Теперь ее задача состоит в том, чтобы черпать из земли соки и питать плодоносящий побег. Здесь не яблоня, здесь два человека - ты и он.

– Ты же знаешь, что он такое.

– Знаю. Но он есть, он живет, мыслит, чувствует. Это человек, Джуль.

– Когда мы с тобой ходили по холодильникам, ты рассуждал по-другому.

– Я не знал, что все получится именно так, не представлял себе всего, во всяком случае, представлял иначе. Прости.

Тертой помнил тот день, когда они спустились в холодильное помещение. Получив его рапорт. Опекун предложил именно такое решение. Уже потом, в институте трансплантации, он случайно встретил Тельпа. Впрочем, возможно, встречу организовал Опекун. Уже тогда Тельп показался ему немного странным, но они долго не виделись - оба много работали, и оказалось, что им почти нечего сказать друг другу.

– Идея технически осуществима, - сказал тогда Тельп, - но ты понимаешь, почему мы этого не делаем. Конечно, на сей раз ситуация совершенно иная, ибо речь идет о проблеме существенной для всех нас, для всего человечества. Но все же локально, для наиболее заинтересованного, конкретного человека, суть дела не меняется.

Тельп говорил это, когда они уже вышли из лифта и по длинному коридору направились к холодильникам. В шлюзе роботы натянули на них скафандры,

– Термическая изоляция, - пояснил Тельп.
– Там минус пятьдесят-шестьдесят. Конечно, в общих помещениях. В камерах - температура жидкого азота.

Когда они уже вошли в просторный

зал, стены которого представляли собой сотни плит со скобами в центре, Тертон спросил:

– Много их здесь?

– Тысячи, - ответил Тельп.
– Их свезли со всей Земли. Видишь, там, у входа, третья сверху, это камера Бедфорда, первого человека, решившегося на замораживание еще где-то в начале второй половины двадцатого века. Таких секций несколько. Нас сейчас интересует именно эта. Ближе ко входу мы храним тела, попавшие сюда после недавних несчастных случаев. Но их немного. Несчастья случаются редко, а если уж случаются, то тела обычно не остается. А по другим причинам теперь никто в юности не умирает.

– И поэтому вы решили взять... материал из прошлого столетия?

– А какая в конце концов разница? Биологически человек в таком масштабе времени неизменен. Мы могли бы спокойно использовать для трансплантации тела древних.
– Тельп подошел к небольшому пульту с экраном.
– Я выбрал для тебя кандидата, Джуль, из нашего века. Его звали Стеф Корн, он был биофизиком. На тридцать первом году жизни он попал в аварию. Масса повреждений. Двумя, тремя пересадками их не ликвидируешь. К сожалению, его придется киборгизировать, но - и это главное - мозг его не поврежден. Перед аварией он был совершенно здоров, характеристика его тканей полностью совпадает с твоей. Я думаю, нет смысла искать что-нибудь другое.

– Ну, что ж, Кев, если ты так считаешь...

– Это не мое мнение. Компьютер произвел сравнительный анализ всего имеющегося у нас материала. Я хотел бы показать тебе его лицо, конечно не то, что сохранилось после аварии, а портрет, который компьютер сделал с учетом предполагаемой реконструкции.

Тельп протянул руку к пульту, и Тертон увидел на экране молодое лицо, не очень выразительное, как обычно при компьютерном синтезе. Лицо было симпатичное, без особых примет; по распоряжению Тельпа компьютер показал его еще и в профиль.

– Хорошо, - согласился Тертон.

– Значит, задержим его для тебя... на тот случай, возможность которого вы с Опекуном не исключаете.

Теперь это лицо было его лицом, и в него всматривался Тельп. Тертон встал, подошел к апровизатору и заказал два стакана сока. Один поставил перед Тельпом, второй пододвинул себе.

– Не понимаю твоих возражений, Кев. Но ясно одно: в такой системе я жить не хочу и работать в ней... трудно.

– Если б не эта, как ты говоришь, система, ты бы уже не существовал.

– Неправда. Я прервал бы эксперимент. Я ясно видел опасность. Передал бы все Опекуну, а значит, Всемирному Совету. Я продолжал эксперимент, потому что получил ваши гарантии.

– Не прервал бы, Джуль, не прервал. Знаешь, мальчишкой я был влюблен в тебя. Ты был моим идеалом. Потом, когда я подрос, я взглянул на тебя, - Тельп на мгновение замялся, несколько иными глазами. Ты большой ученый, один из лучших нейроников нашего времени. Это известно всем - от твоих студентов до коллег. И ты сам знаешь, что значит для тебя твоя работа. У тебя нет друзей, никого действительно близкого и, прости... никаких интересов вне работы. Ты не прервал бы экспериментов тогда и не прервешь их сейчас, в этой, возможно, несколько обременительной ситуации. К тому же таких экспериментов. У тебя нет выхода, Джуль.