Хороший сын
Шрифт:
— Ничего. Мала ты еще для этого. Вырастешь — расскажу.
— Вовсе я не маленькая.
— Да уж поверь мне.
Я такое слышал по телевизору.
Раздаются вопли. Мы оборачиваемся: Девчонки из Банды скачут на нашей улице через скакалку. Считают себя страшно крутыми. Из проулка выходит Киллер, поднимает заднюю ногу перед столбом. Черт, я о нем совсем забыл. Потеряется — мне крышка. Радостные вопли с другого конца пустыря. Это Банда Мальчишек. Тоже считают себя крутыми. Почему все не могут быть такими, как мы с Мелкой?
— Хочешь пойти попрыгать с ними через скакалочку, Микки? —
— Ни за что! Больно надо мне с ними играть.
— Ах, — говорит она и хмурит брови.
— Ты разве не хочешь поиграть со мной, Мэгги?
Я достаю из пакетика шоколадную кругляшку. У нее загораются глаза.
— Хочу, Микки.
— Тогда высовывай язык, — приказываю. — И закрывай глаза.
Я прячу пакетик в карман, кладу кругляшку ей в рот, а когда конфета съедена, щекочу ее до поросячьего визга — так, что она вообще забывает про девчонок.
4
ВОСЕМЬ НЕДЕЛЬ ДО СВЯТОГО ГАБРИЭЛЯ
Мартина стоит у дверей своего гаража. Я тебя люблю. Будешь моей девушкой? Она смерила меня этак глазами и засмеялась. Я смотрю вниз. На мне старые выцветшие коричневые штаны Пэдди с тупейшим рисунком. А под ними у меня стоит, и все из-за нее.
— В США это, как вам известно, называется «стояком», — говорит Мартина ученикам, сидящим за партами. И тычет мне в это место длинной указкой. Старшие хватают меня и тащат к туалету в Святом Кресте. Слышу, как там спускают воду. Мартина колет меня указкой в спину. Больно.
— Не надо!
Открываю глаза. Я у себя в комнате, у Пэдди под кроватью, лицом к стене — я туда забираюсь, когда не уснуть. Видимо, все-таки вырубился, потому что увидел сон. Но кто-то мне действительно тычет меня в спину. Перекатываюсь, но аккуратно — чтобы волосы не попали в пружины над головой. Но полу стоит на коленях солдат и таращится на меня. Похоже на один из этих странных снов, где просыпаешься, а оказывается, что не проснулся. Я крепко закрываю глаза. Кто-то тычет меня в грудь. Снова открываю глаза. Это солдат тычет в меня автоматом.
— Давай, — говорит он, — вылазь, пацан!
— Где моя мамочка? — спрашиваю я таким голосом, будто мне годика два с половиной.
— Ты тут чего прячешь, сопляк?
Он направляет на меня фонарик и продолжает тыкать автоматом во все места.
— Ничего, — пищу.
— Давай вниз. Пошли, — говорит он, распрямляясь.
На лестнице загорается свет. Теперь его хорошо видно. С автоматом, в камуфляже, лицо вымазано черным.
— Шевелитесь там, наверху, мать вашу! — доносится снаружи, откуда-то из-за спины. Так было, когда я смотрел «Звездные войны» в долби-стерео. Из открытого окна слышен лай Киллера. Если его тронут, я их всех поубиваю. Вывинчиваюсь из-под Пэддиной кровати. Его в ней нет.
— Где Мэгги? — спрашиваю.
— Все внизу, — отвечает.
Ма вниз без меня бы не пошла. На лестнице свет так и слепит.
— Мама! — кричу вниз. — Где моя мама? — спрашиваю его угрожающе.
— Вы что, сволочи, с ним творите?! — кричит Ма снизу.
— Мамочка! — ору я и бегу к ней. За спиной громкий топот. Передо мной возникает
— Микки! — голосит мама.
Вижу ее руку — она пытается схватить брита, но ее оттаскивают.
Он опускает автомат.
«Сюда давай», — указывает на гостиную.
Другой солдат удерживает маму. Теперь отпустил. Я обхватываю ее за пояс.
— Ничего, сынок. — Она наклоняется. — Только не плачь перед ними, — шепчет в ухо и отталкивает меня.
— Мамуль, а что с Киллером? — спрашиваю.
— С ним все хорошо, — говорит.
Всех детей запихали на диван. Снаружи слышны крики и рокот вертолета. Вспоминаю: вот поэтому мне и было не заснуть. А теперь меня затиснули между Молью, у которой на коленях сидит Мелкая Мэгги, и Пэдди, который отшатнулся, будто я прокаженный.
— Чердак осмотрели? — Из кладовки выходит здоровенный жирный уродливый солдат. Видимо, устраивает налеты не только на дома, но и на холодильники.
— Нет, — говорит тот, который привел меня вниз.
— Ну так давай осмотри! — рявкает Бастер Блуд-вессел.
— Где мой папа? — спрашиваю.
— Папы нет дома, — цедит Ма, меряя меня убийственным взглядом.
Ушел куда-то. Но он же вроде пока не пьет.
Мэгги подбегает к маме, которая сидит на папином стуле, и запрыгивает к ней на колени. Мы ждем молча. Так принято. Не обращать на них внимания, чтобы они не подумали, что взяли над нами верх. Мы смотрим друг на друга. Моль прижала коленки к груди, натянула на них белую ночнушку. Видно только ее голову, рыжую, как баскетбольный мяч, которая торчит над бесформенной кучей, а лица не разглядеть сквозь белую косметику, которой она замазывает свои десять миллионов веснушек. Похоже, она вечером ходила на дискотеку.
— Чайком нас тута, видать, не напоят? — Бастер смеется, ему кажется, что он шутит.
— Иди в задницу, — отвечает Ма.
— А, ты у нас, небось, католичка упертая, да, цыпа? — подмигивает Бастер.
— Заткни, жирняк, варежку! — выпаливаю я (это из песни Бастера), и дом чуть не грохается. Ржут даже другие солдаты. Такого со мной еще никогда не было. Я — звезда.
Снаружи доносится шум, как от тысячи громов. Женщины стучат крышками от металлических баков по земле — предупреждают членов ИРА, чтобы те смывались. Киллер на заднем дворе лает как сумасшедший.
— Псину заткните! — требует Бастер.
Киллер взвизгивает.
— Только попробуйте мне собаку тронуть! Скоты! — кричит Ма на задний двор.
Так и надо, мамуля.
Солдат встает перед камином.
— Мамуль, он встал на твой хороший кафель, — сообщаю я голосом ябедника.
— Это потому, что он сволота безмозглая, сынок. Не переживай, они сейчас уйдут. Знают же, что не найдут ничего. Просто решили поиздеваться над ни в чем не повинными католиками.
Мы ни в чем не виноваты, потому что Папаня — не член ИРА. Он всю свою жизнь был пьяницей. С другой стороны, Ма говорит, что в ИРА полно всякой пьяной швали, потому что из лавчонки, где она работает, видно, как они каждый вечер, даже на неделе, вываливаются из клуба «Шемрок».