Шрифт:
Владимир Маяковский
"Хорошо!"
Поэма
Октябрьская поэма.
1 Время
вещь необычайно длинная,были времена прошли былинные. Ни былин, ни эпосов, ни эпопей. Телеграммой лети,
строфа! Воспаленной губой припади и попей из реки
по имени - "Факт". Это время гудит телеграфной струной, это
сердце с правдой вдвоем. Это было с бойцами, или страной, или
в сердце
было
в моем. Я хожу,
чтобы,
книгой побыв, из квартирного
мирка шел опять
на плечах
пулеметной пальбы, как штыком,
строкой
просверкав. Чтоб из книги,
через радость глаз, от свидетеля счастливого,в мускулы усталые лилась строящая и бунтующая сила. Этот день воспевать никого не наймем. Мы распнем карандаш на листе, чтобы шелест страниц, как шелест знамен, надо лбами годов шелестел.
2
"Кончайте войну! Довольно! Будет! В этом голодном году невмоготу. Врали:
"народа свобода,
вперед,
эпоха, заря..."и зря. Где
земля,
и где
закон,
чтобы землю
выдать
к лету? Нету! Что же
дают за февраль, за работу, за то, что с фронтов не бежишь? Шиш. На шее
кучей Гучковы, черти, министры, Родзянки... Мать их за ноги! Власть
к богатым рыло воротит чего подчиняться ей?!. Бей!!" То громом, то шепотом этот ропот сползал
из Керенской тюрьмы-решета. в деревни шел по травам и тропам, в заводах сталью зубов скрежетал. Чужие
партии бросали швырком.
– На что им сбор болтунов дался?! И отдавали большевикам гроши,
и силы, и голоса. До самой мужичьей земляной башки докатывалась слава, лилась и слыла, что есть за мужиков какие-то "большаки" - у-у-у!
Сила!
3 Царям
дворец
построил Растрелли. Цари рождались, жили, старели. Дворец
не думал о вертлявом постреле, не гадал, что в кровати, царицам вверенной, раскинется какой-то присяжный поверенный. От орлов, от власти, одеял и кружевца голова
просяжного поверенного кружится. Забывши
и классы и партии, идет
на дежурную речь. Глаза
у него бонапартьи и цвета
защитного френч. Слова и слова. Огнесловая лава. Болтает
сорокой радостной. Он сам
опьянен своею славой пьяней,
чем сорокаградусной. Слушайте, пока не устанете, как щебечет иной адъютантик: "Такие случаи были он едет
в автомобиле. Узнавши,
кто и который, толпа
распрягла моторы! Взамен
лошадиной силы сама
на руках носила!" В аплодисментном плеске премьер
проплывет над Невским. и дамы,
и дети-пузанчики
цветы и розанчики. Если ж
с безработы загрустится, сам
себя
уверенно и быстро назначает
то военным, то юстиции, то каким-нибудь еще министром. И вновь
возвращается, сказанув, ворочать дела и вертеть казну. Подмахивает подписи достойно и старательно. "Аграрные? Беспорядки?
Ряд? Пошлите,
этот,
как его,
карательный отряд! Ленин?
Большевики?
Арестуйте и выловите! Что?
Не дают?
Не слышу без очков. Кстати...
об его превосходительстве...
Корнилове... Нельзя ли
сговориться
сюда
казачков?!. Их величество?
Знаю.
Ну да!.. И руку жал.
Какая ерунда! Императора?
На воду?
И черную корку? При чем тут Совет?
Приказываю
туда, в Лондон,
к королю Георгу". Пришит к истории,
пронумерован
и скреплен, и его
рисуют
и Бродский и Репин.
4
Петербургские окна.
Синё и темно. Город
сном
и покоем скован. НО не спит
мадам Кускова. Любовь
и страсть вернулись к старушке. Кровать
и мечты
розоватит восток. Ее волос
пожелтелые стружки причудливо
склеил
слезливый восторг. С чего это
девушка
сохнет и вянет? Молчит...
но чувство,
видать, велико. Ее утешает
усатая няня, видавшая виды,
Пе Эн Милюков. "Не спится, няня...
Здесь так душно... Открой окно
да сядь ко мне".
– Кускова,
что с тобой?
"Мне скушно... Поговорим о старине".
– О чем, Кускова?
Я,
бывало, хранила
в памяти
немало старинных былей,
небылиц и про царей
и про цариц. И я б,
с моим умишком хилым,короновала б
Михаила. чем брать
династию
чужую... Да ты
не слушаешь меня?!"Ах, няня, няня,
я тоскую. Мне тошно, милая моя. Я плакать,
я рыдать готова..." - Господь помилуй
и спаси... Чего ты хочешь?
Попроси. Чтобы тебе
на нас
не дуться, дадим свобод
и конституций... Дай
окроплю
речей водою горящий бунт...
"Я не больна. Я...
знаешь, няня...
влюблена..." - Дитя мое,
господь с тобою!И Милюков
ее
с мольбой крестил
профессорской рукой.
– Оставь, Кускова,
в наши лета любить