Хозяин
Шрифт:
— Что касается второго из ваших вопросов, — ответил мистер Фринтон, не зря прошедший на острове курс наук (ибо он уже успел окинуть взглядом стоявшие на полке книги по истории и выбрать потребную), — то Наполеон сказал следующее: «Что, снова дело д'Энгиена? Ба! В конце концов, что такое один человек?»
— Наполеон был знатоком по части боевых потерь.
— Я таковым становится не собираюсь.
— Но, дорогой мой майор авиации, вы уже им стали. Разве в войне с Гитлером потерь не было?
— Многие мои друзья погибли, — но погибли за то,
— И вы полагаете, что командиры, посылавшие их в бой, так уж редко ожидали, что они не вернутся?
— Они знали, на что идут, и они не были детьми.
— Напротив, многие из них были едва ли на шесть-семь лет старше мастера Николаса, очень немногие знали, на что идут, и кроме того, мне хотелось бы узнать, что вы думаете по поводу их призыва на военную службу?
— Никки я призывать не намерен.
Никки сказал:
— Если мистер Бленкинсоп отсутствует, Хозяин иногда просит меня налить ему виски. Или просто протягивает за ним руку.
— Видите, мальчик не против.
— Зато я против.
— В данном случае, последнее слово, видимо, должно остаться за мальчиком.
— Никки, тебе лучше выбросить из головы разную ерунду, вроде «Острова сокровищ». Ты прекрасно знаешь, что тебе с этим не справиться, что это убийство, и что с детьми таких вещей не случается.
— Почему не случается?
— Потому что…
— На самом деле, — благодушно произнес мистер Бленкинсоп, — среди детей немало искусных убийц. Что вы скажете относительно охоты на ведьм в Салеме? Или Давида и Голиафа?
Никки спросил:
— Сколько нужно налить?
— Чайную ложку.
К общему удивлению мистер Фринтон сдался без дальнейших возражений.
— Мы можем взять что нам требуется у Пинки с полки, он и не заметит, — сказал он.
— Когда?
— Сейчас, — твердо сказал мистер Бленкинсоп. — Каждый миг отсрочки — это еще один миг, в который все может рухнуть. Все это «хождение вокруг да около» было опасным, равно как и до крайности скучным. Ты можешь дать ему это нынче же вечером, поскольку сегодня суббота и значит, он будет пить виски.
Душа Никки ушла в пятки.
— Сейчас?
— Через двадцать минут.
— Извините, — сказала Джуди, — но мне нужно в уборную. Помоему, меня вот-вот вырвет.
— Не открывай пузырек, пока не будешь готов, — медленно говорил мистер Бленкинсоп. — Нюхать не надо. Проливать тоже. Сначала налей в стакан виски, потом раскупорь пузырек и плесни из него туда же. Лучше всего повернись к нему спиной, но не спеши и не оглядывайся. Просто скажи себе, что ты наливаешь немного обычного лекарства, а спиной повернулся случайно. Потом вставишь стакан в руку, которую он протянет. Он осушит его машинально, не прислушиваясь ни ко вкусу, ни к запаху.
Джуди вернулась с Хозяином.
Глава двадцать девятая
Пустой халат
Лицо ее опять побелело. Она стояла, прислонившись к стене и глядя прямо перед собой так, словно ее глаза утратили
Никки уяснил это сразу, не успев ни вознегодовать, ни удивиться, он просто вспомнил, как она столкнулась с Хозяином в ангаре, и понял — противиться тому, что сделала, она не могла. Тот, единственный взгляд приказал ей дождаться мгновения, когда совершится измена, и доложить о ней.
Разум ее, знавший об их планах, принадлежал Хозяину.
Между спусковым крючком и сраженным пулей оленем, между торпедой и взрывом, между приговором и казнью, между действием и его осознанием всегда существует пауза. Напряженно вслушивающиеся люди задерживают дыхание. Сердце замирает, замирают на полувздохе легкие, кровь останавливается где-то под мочкой уха. Не шевелятся руки, не слышно звука шагов. Застывает, прекратив движение, время. Затихает пространство. Рок произносит: «Теперь».
Мужчины поднялись на ноги. Никки, чувствуя туман в голове, последовал их примеру. Эти двое, подобно Джуди, оказались заключенными в кокон его власти и собственной воли лишились.
Хозяин вошел без спешки, сопровождаемый, даже на таком расстоянии, пугающие неуместными напевами «Пиратов Пензанса». Лучше бы уж похоронным маршем. В руке он держал бутылку с виски, дабы облегчить себе труд говорения. Глаз Балора был сегодня, похоже, несколько ярче да и все тело Хозяина, казалось, чуть располнело, словно вены его набухли, или разум, собираясь с силами, сделал глубокий вдох. Едва он вошел в комнату, все остальные как бы перестали существовать. На лице его выражалось, — если мрамор способен обладать чем-либо столь мимолетным, как выражение, — на лице его выражалось страдание. Лицо прикованного к скале Прометея, в течение многих столетий навещаемого орлом, могло бы нести отпечаток подобных же мук и такого же отрешенного терпения.
Он приблизился к мистеру Фринтону и глубоко заглянул ему в глаза. Затрудненно, как непривычный к речам человек, шевеля языком, он сказал:
— Дайте подумать. Как нам лучше поступить?
И подобно человеку, лезущему в библиотеке за справкой еще в один том, он повернулся к мистеру Бленкинсопу и заглянул в его глаза тоже.
Наконец, он приблизился к Никки и на долгий миг застыл, вопрошая, пытаясь найти вход, — пока все не поплыло у мальчика перед глазами, и два ока Хозяина не слились в один голубой алмаз.
Затем он снова вернулся к майору авиации.
— Мистер Фринтон.
— Сэр.
— Вы говорили о Наполеоне.
— Да, сэр.
— Позвольте напомнить вам еще один афоризм, походя брошенный этим великим человеком. «Мне хорошо известно, — сказал он, — что в наши дни для того, чтобы править людьми, требуется железная палка. Необходимо, чтобы правитель разглагольствовал о свободе, равенстве, справедливости и при этом не даровал ни единой свободы. Я ручаюсь за то, что людей можно с легкостью угнетать… и они… совершенно не будут испытывать недовольства.»