Храм

Спендер Стивен

Пол резко поднялся.

— Мне надо позвонить, — сказал он и оставил Вилли за столиком одного. Он был до отупения взбешен. Нацистов он ненавидел, потому что их ненавидели все его мыслящие знакомые. Но причины этой ненависти он не знал. Возможно, Вилли был прав, и все же в его правоту верилось с трудом. Скорее всего, Пол стал попросту свидетелем того, как скудоумие Вилли смешивается с его собственным невежеством.

Вернувшись в тот вечер в пансион «Альстер», он обнаружил, что на его имя пришло письмо. Заказное и срочное, оно было от Уильяма Брэдшоу. На обороте очень мелким, ясным, разборчивым почерком Уильяма были указаны его фамилия и адрес в Берлине, куда Брэдшоу переехал жить. Взглянув на эту надпись, на несколько почтовых марок на лицевой стороне конверта и на регистрационный номер со штемпелем,

Пол представил себе, как Уильям протягивает конверт в окошко берлинской почтовой конторы и, как бы он наверняка выразился, просит служащего «не церемониться и задать письму хорошую взбучку». Уильям писал:

Роман мой подвигается медленно. А пока что я зарабатываю деньги тем, что с потрохами продаюсь киноиндустрии. Не удивляйся, если вскоре после того, как ты получишь это письмо, мы с Отто нагрянем к тебе без дополнительного предупреждения. Из-за работы над фильмом, который я снимаю вместе с Георгом Фишлем, я не могу связывать себя каким-либо определенным сроком. Все здесь происходит тогда, когда происходит, без предварительного объявления. Фишлю я еще не говорил, но я намерен написать донельзя тошнотворную сцену, которая будет сниматься в Гамбурге. Отто хочет ехать со мной, поскольку когда-то, еще до рождения Отто, его отец был лоцманом в Кюксхавене. Как только засияет луч надежды, мы почти наверняка совершим бросок на север. Отто переживает очень интересный период возвращения к своим корням.

Пол знал, что Отто — это «Карл» из повести Брэдшоу о Берлине. От этого письма у Пола возникло радостное ощущение принадлежности к семье, к которой не имели отношения ни его семья, ни семья Уильяма. Кровными узами и истинным смыслом их дружбы было писательство. Каждый писал в своих особых обстоятельствах, в своей особой жизни, и все же каждый был частью единого содружества литераторов, общего для всех. Он радовался их успехам, и хотя впадал в уныние, если подвергались враждебной критике его собственные произведения, когда он читал нападки на их труды или на всех вместе как «группировку», он чувствовал, что критики — тупицы, а светлые души его друзей сражаются с силами тьмы.

Непосредственным результатом прочтения письма от Уильяма Брэдшоу явилось то, что Полу пришло в голову имя человека, о котором он не вспоминал с того трехлетней давности вечера, когда они с Иоахимом, Вилли и Эрнстом до глубокой ночи пробыли в Санкт-Паули. Имя это было «Лотар» и принадлежало оно парню, который в конце вечера проехал с ними часть пути от Фрайхайта до станции, расположенной близ резиденции Штокманов. В Lokal «Три звезды» Лотар рассказывал Полу о том, что он работает в увеселительном пассаже, где есть кинетоскоп с порнографическими лентами. Он приглашал Пола их посмотреть. Полу страшно захотелось повидать самого Лотара, чье лицо он запомнил очень отчетливо. Сунув письмо Уильяма между страниц своего Дневника, он надел свое замечательное пальто, выбежал на улицу и добежал до самого Санкт-Паули.

Вечером, под непрекращающимся дождем, когда на тротуарах и капотах автомобилей замелькали отблески света желтых, красных и синих фонарей и ярко засияли зеркальные витрины с объявлениями и фотографиями, бесцеремонно зазывающими посетителей. Полу почудилось, будто руки его лежат на рычагах машины, производящей счастье. Отыскать увеселительный пассаж оказалось нетрудно. Он тянулся вдоль улицы Фрайхайт, занимая довольно значительную ее часть. Миновав сверкающий огнями, шумный вход, Пол почти тотчас же увидел Лотара, чьи руки лежали на рычагах силомерной машины. Лотар сразу, как только он вошел, узнал его и, крепко пожав ему руку, воскликнул:

— Ach, du, Paul, der Englander! [28]

Лотар отошел и продолжил обучать обращению с силомером лысого посетителя с выпирающей грудной клеткой и поднявшейся дыбом шерстью его вязаного, в ярко-красную полоску, жакета. Отвернувшись от своего клиента и неотрывно глядя на Пола, Лотар схватился за рукоятки по краям механизма и принялся дергать и сжимать их, при этом лицо его напряглось так же, как и руки. За три года его лицо сделалось более скуластым и квадратным, как у высеченной из камня головы римлянина, которой вставили глаза из какого-то другого минерала — оникса или хрусталя. Ведя упорную борьбу с силомером и все сильнее напрягая лицо, руки и тело, Лотар продолжал смотреть на Пола так, что

его страдальческую гримасу невозможно было отличить от лучезарной улыбки. Над силомером, на диске, начала вращаться стрелка: 20–30–40–50-60–70–80–90, — а потом, изменив вдруг направление вращения, она вернулась к нулю. Лотар шумно выдохнул и с громким криком отпрыгнул от машины, позволив посетителю в полосатом жакете испытывать свою силу.

28

Ax, это ты, Пол, англичанин! (нем.).

— Помнишь? — спросил Пол, напомнив Лотару о том вечере трехлетней давности, когда они с Эрнстом, Вилли и Иоахимом познакомились с ним в «Трех звездах». Лотар сказал:

— Ach so! [29] — С тех пор он несколько раз виделся с герром доктором и побывал в его чудесном доме на озере. Пол напомнил Лотару о его обещании показать ему порнографические картины в кинетоскопе. Лотар рассмеялся.

Отойдя от силомера, Лотар настороженно оглядел интерьер увеселительного пассажа, как бы желая избежать излишнего любопытства со стороны некоего начальника, после чего кивком поманил Пола в боковое помещение, где стояли аппараты с их бинокулярными глазками. Стоя там в своем пальто шестнадцатого года, Пол испытал такое чувство, будто он смотрит в некий перископ, поднятый над бруствером окопа для наблюдения за ничейной полосой. Однако вместо немцев во вражеских окопах он узрел там то, что, наверное, больше всего хотелось увидеть в перископ всем солдатам и матросам обеих враждующих сторон — непристойные картинки. Размытые, потемневшие, с белыми пятнами по краям, они были грубыми вариантами иллюстраций в великолепно напечатанной и переплетенной «Энциклопедии порнографического искусства», которую три года назад показывал Полу Эрнст. Отнюдь не охватывая целиком историю и географию человечества ради обильного их урожая, эти кадры были по своему содержанию исключительно немецкими — а по своему подбору, возможно, патриотическими. Эти обнаженные тела, принадлежавшие, похоже, немецким банкирам, прусским офицерам и берлинским домовладелицам — тела, ничуть не возбуждавшие Пола, казались бледными тенями той одежды, которую они сбросили.

29

А как же! (нем.).

Пока Пол глазел в этот бинокль, он мельком — в буквальном смысле краешком глаза — увидел, что Лотар стоит рядом с ним на страже, точно римский центурион. Как только Пол отошел от аппарата, Лотар направился обслуживать очередного клиента, желающего воспользоваться силомером. Пол подошел к нему и сунул ему в руку плату за сеанс, сказав при этом:

— Лотар, я хочу тебя сфотографировать.

— А где? — спросил Лотар, и в глазах его отразилось удовольствие.

— Приходи ко мне в пансион «Альстер», семнадцатая комната, — сказал Пол, с радостью подумав о том, что он нашел друга, которого можно пригласить туда в гости.

— Но моя работа в пассаже заканчивается только в полночь.

— Ну что ж, приходи в полночь. Поднимись на верхний этаж и тихонько постучи во входную дверь. В четверть первого я буду стоять за дверью и ждать тебя. Вот деньги на такси.

Раньше Лотара Пол и сам доехал на такси до пансиона. Вернувшись к себе в комнату, он привинтил свой «Фойгляндер рефлекс» к треноге. Он передвинул стул, кровать и стол так, чтобы снимать можно было с максимально возможного в пространстве комнаты расстояния, и для пробы поставил стул (вместо Лотара) на стол, чтобы сфокусировать его от двери.

Все время пока Пол устанавливал свой аппарат, да и покончив с этим делом, он с волнением думал о Лотаре. Пол пригласил его только с целью сделать фотографию, и совершенно очевидно, что мысль о том, чтобы сфотографироваться, привела Лотара в восторг. Однако при этом Лотар наверняка решил, что они заключили сделку и приглашен он не только ради фотографирования, но и ради секса. Мысль о том, что основой их отношений Лотар сочтет коммерческое соглашение — о торговле его телом, — была отвратительна Полу, который, однако, сознавал, что в его чувстве отвращения есть некоторая доля лицемерия. И все же он убедил себя в том, что совершенно искренне не хочет, чтобы у Лотара возникло такое чувство, будто его привели сюда только ради секса.