Храм

Спендер Стивен

— По-моему, мы должны договориться больше не видеться.

— Как хочешь. — Марстон отвернулся и посмотрел на ярко-зеленую поляну — фон для резвившихся на ней спортсменов. Потом он сказал:

— Но это будет весьма непросто, ведь мы учимся в одном небольшом колледже.

— Ну что ж, видеться будем, а разговаривать — нет.

— Ладно, старичок, раз уж тебе так хочется.

— Он помедлил, как бы ожидая от Пола еще каких-то слов.

— В таком случае прощай, — сказал Марстон и, встав со скамейки, зашагал в сторону спортсменов. Но потом он обернулся и сказал:

— Кстати, не твой ли друг Уилмот посоветовал тебе больше со мной не встречаться?

— Нет, ничего подобного он не советовал — даже наоборот.

— Ладно, ладно,

я просто спросил. Извини.

— Потом он добавил: — Если уж совсем откровенно, то сейчас наш разговор впервые мне не наскучил. Сегодня ты мне вовсе не надоел.

Вернувшись в колледж, Пол надел мантию и направился к ректору просить разрешения не ходить вместе со всеми в столовую. Ректору Клоусу было всего двадцать пять. У него был вид человека, преданного колледжу «душой и сердцем», ибо в отличие от всех прочих членов совета с их суховатыми, высокомерными манерами он был молод и водил приятельские отношения со студентами. Ректор Клоус носил серый фланелевый костюм, который казался даже более потрепанным, нежели широкие «оксфордские штаны» большинства студентов последнего курса. Пол попросту не мог не считать его шпионом, засланным стариками на вражескую молодежную территорию. Однако, в силу некоего извращения, именно это и заставляло Пола ему доверять и во многом признаваться.

Едва он постучался, как дверь тотчас же отворил ректор, который, выглянув наружу, добродушно промолвил:

— Входите, дружище! Чем могу помочь?

Густо покраснев, Пол в нескольких сбивчивых фразах объяснил, что просит у ректора разрешения не ходить до конца семестра в столовую. Ректор Клоус рассмеялся и поинтересовался причиной столь необычной просьбы.

— Дело в том, что я не хочу видеться с Марстоном.

— Довольно странно, — сказал ректор. — Я мало что знаю об этом деле, но меня всегда удивляло, что вы водите дружбу с Марстоном. Я часто задавал себе вопрос, что у вас с ним может быть общего.

— Я влюблен в него, и мы с ним условились не встречаться до конца семестра, после которого настанет лето, когда мы и без того встречаться не будем, — сказал Пол. Ректор Клоус покраснел до корней волос, помолчал, а потом сказал:

— М-да, попали мы с вами в передрягу. Мне придется передать вашу просьбу коллегам, но поскольку семестр скоро закончится, полагаю, никто не станет возражать против того, чтобы вы не ходили в столовую. Причину им знать не обязательно. — Затем, во внезапном порыве откровенности: — Строго между нами, старина, вы твердо уверены, что приняли правильное решение? Не лучше ли попросту дотерпеть до конца?

— Совершенно уверен, — сказал Пол и, сунув руку в карман куртки, достал оттуда стихотворение, в коем признавался в своих чувствах к Марстону. Ректор Клоус взял его и внимательно прочел:

И вновь бессонная ночь Темной встает стеной Меж его невинностью и моею виной. Не в силах он тьму превозмочь, Хоть и светом, клянусь, рожден, Смежит она глаза, И он погружается в сон. Он рожден естеством, божество средь людей, И с солнцем соседствует близко. Он грому подобен Во гневе, Но тих его нрав английский.

Дважды прочтя стихотворение, ректор Клоус сказал:

— Можно мне взять его, старина? У вас ведь есть еще копия? — И он сунул листок в карман.

Теперь, когда Пол перестал ходить в столовую, он варил себе яйцо или сосиски на газовом рожке, установленном в его комнате колледжем, или уходил из дома — чаще всего с Уилмотом. Они совершали длительные прогулки по окрестностям Оксфорда, взяв с собой столь

любимые Уилмотом бутерброды, которые на лоне природы съедали. Полу начало казаться, что Уилмот репетирует сцены из спектакля, в коем, на писательских подмостках, ему отведена главная роль. Об остальных участниках постановки Уилмот был весьма невысокого мнения. Хотя все это было сплошной нелепостью, монологи, которые он писал для своего персонажа — его стихи, — отличались торжественностью стиля, удивительной бесстрастностью, едва ли не отстраненностью, совершенно серьезной. Продекламировав одно из своих стихотворений — все свои стихи он знал наизусть, — он сказал: «Они ждут, что явится Некто». Он и был этим «Некто». Но еще выше себя он ставил бывшего школьного друга Уильяма Брэдшоу, Романиста Завтрашнего Дня.

— Все, что я пишу, я посылаю Брэдшоу. Его мнению я доверяю абсолютно. Если он одобряет стихотворение, я его храню, если оно ему не нравится, я тотчас же его выбрасываю. Брэдшоу Не Способен на Ошибку. Это Романист Будущего.

— А чем он сейчас занимается?

— Обучается медицине в больнице при лондонском Юниверсити-Колледже. Брэдшоу считает, что сегодня Романист обязан знать не только психологию, но и физиологию персонажей. Он питает Клинический интерес к Поведенческим Реакциям.

Саймон считал, что писать письма — значит потакать собственным желаниям, поскольку писатель пишет письма не своему корреспонденту, а самому себе. В соответствии с этим он сократил свою переписку до абсолютного минимума. За неделю до конца семестра он с курьером колледжа отправил Полу коротенькую записку. Написанная микроскопическим почерком, записка занимала в центре письма место размером с почтовую марку. Она гласила:

«Дорогой П., на этой неделе вынужден отменить все встречи с оксфордскими друзьями.

У меня Брэдшоу. Саймон».

Часом позже за ней последовала вторая записка:

«Дражайший П., прошу прийти завтра в три. Брэдшоу хочет с тобой познакомиться. С любовью, Саймон».

Пол явился без пяти три. Возмущенный Уилмот открыл дверь и, казалось, даже не взглянув на него, сказал:

— Ты рано пришел. Мы еще работаем. Брэдшоу, сидевший за столом, на котором были разложены машинописные тексты, поднял голову и, оживившись, улыбнулся. Это был невысокий стройный человек с очень большой головой и сверкающими глазами, взгляд которых, казалось, говорил: Не обращайте внимания на Саймона. Уилмот передал Брэдшоу листок машинописного текста. Брэдшоу прочел его, на что потребовалось не менее трех минут тикающей тишины.

— Ну, и каково твое мнение? — слегка раздраженно спросил Уилмот.

— Саймон, как я могу сосредоточиться, если ты сидишь тут и палишь в меня из револьверов?

Саймон зарделся.

Брэдшоу оторвался от текста и произнес голосом, невероятно похожим на голос Уилмота:

После любви мы узрели Крылья темные в небе. «Канюки», — услыхал я твой голос.

Брэдшоу поднял руки со стола, взглянул на потолок и расхохотался.

— Но так НЕЛЬЗЯ, Саймон, — голосом самого Саймона сказал он. — Я этого просто не вижу! Вот они в долине, вдвоем, лежат в траве, а потом один из них смотрит на небо и говорит: «Канюки». «Что ты сказал?» — спрашивает второй. «КАНЮКИ!» «За кого же эти чертовы канюки НАС принимают?»

Саймон рассмеялся — слегка смущенно, подумал Пол.

— Значит, это не пойдет, — сказал он, взяв карандаш и зачеркнув три строчки.

— Может, на этом закончим, Саймон? — сказал Уильям Брэдшоу, взглянув на стоявшего в противоположном конце комнаты Пола. — Не знаю, успел ли ты заметить, Саймон, но, похоже, у тебя гость. Быть может, ты будешь столь любезен, что познакомишь нас.

— Мистер Скоунер — мистер Брэдшоу, — мрачно вымолвил Уилмот.

Уилмот вышел из комнаты. Посмотрев на Пола, Брэдшоу сказал: