Храм
Шрифт:
После смерти Н не стал другим. Из несчетного числа людей, которые пересеклись с ним в жизни, лишь немногие оставили в нем отпечаток былого чувства, да и оно было призрачным и неустойчивым. Как мыльный пузырь. Прикоснешься — хлоп — и пропал навсегда. Может — и не стоило их тревожить... Единственное, в чем он был уверен — это в желании находиться возле Марии. Оберегать ее. Вести ее душу, помогать ей в сложных ситуациях оставаться верной себе. Когда время перестало быть условием твоего существования, а значит — тебе не грозит скука, можно с этим жить сколь угодно долго. Только с этим. Вполне достаточно. Какое счастье, что Господь напоследок подарил мне слияние с моей второй половиной, думал Н. Ведь если б этого не случилось — что бы я сейчас делал?
Гроб не умещался на столе, поэтому в ногах подставили раздвижной столик, принесенный из кухни. Тело было маленьким и уже припухшим: жара. Значит, похоронят утром, пока разложение не исказило образ. Странно, что всю жизнь я представлял себя крупным, подумал Н; во всяком случае — крупней очень многих... Он примерился — нет, втиснуться в тело было невозможно. Как же я прожил в нем больше полувека — и ни разу не ощутил не только тесноты, но даже и неудобства?..
Когда приплыл первый удар колокола, это не задело внимания Н. Он был настолько остранен, наслаждаясь покоем слияния с Марией, настолько отгорожен от остального мира, что не услышал этого «боммм!..», и лишь затем, когда звук уже погас, память вытащила его из прошлого мгновения — и Н его осознал. Но поскольку звука уже не было в реальности, Н подумал: послышалось. И готов был опять раствориться в покое, но тут приплыло второе «боммм!..» — негромкое, но несомненное и плотное, наполненное такой силой, что должно было разбудить всю округу. Н знал, что означает этот звук, знал, что этот призыв уже не ему адресован, но любопытство (напомним: при жизни совершенно ему не свойственное) вошло клином между ним и Марией. Клин был слабенький, но он был, и с каждым ударом колокола крепчал. Ладно, подумал Н, погляжу, что там происходит. Все равно мне этого не избежать...
Трава была мокрой от росы. Звезды приближались к земле. Село было темным — ни огонька, — но люди стояли возле домов и слушали колокол, благую весть: надежда не умерла.
В храме ничего не изменилось; строительные леса, доски на полу, цементная пыль. Как перед его смертью. Это слегка разочаровало. Н надеялся увидеть храм таким, как в первый раз: с росписью на стенах и колоннах, с витражами в окнах, с великолепным иконостасом. Объяснение он нашел сразу: тогда ему показали цель, то, к чему он должен стремиться. А теперь в этом не было нужды. Я сыграл свою роль, я отработанный материал, подумал Н, впрочем — без капли горечи. Может быть, меня потому решили заменить, что я работал без сердца? Так ведь я не распоряжался своим разорванным сердцем, оно сразу прилепилось к Марии, и слава Богу! Если бы не она — я бы не вернулся в эту жизнь. Каждый день, отправляясь исполнять свой сизифов труд, я оставлял у Марии сердце. Наверное, в этом был какой-то смысл. Если потом вспомню об этом — разберусь, решил Н, времени теперь у меня теперь столько... на все хватит.
Искать не пришлось; естественно, очередной Строитель был там, где ему и положено быть: на войлоке, перед иконкой Божьей матери. Иконка смотрелась очень недурно. Подумать только: я подрисовывал ее фломастерами...
Строитель был невелик, он весь умещался на войлоке. Грубые башмаки стояли в ногах, от них пахло тавотом. Мужичок лежал спиной к Н; что-то в его фигуре было пронзительно знакомое... Догадка была рядом, и все же не успела сформироваться. Мужичок повернулся к Н и сел. Это был Диоген.
— Surprise!
Диоген
— Ты разочарован? Утешься: ты не первый, кому наука мешает разглядеть живого человека.
Н молчал. Он меня видит, — такой была его первая мысль. Для него нет темноты, — такой была вторая. Дальше можно было не продолжать.
Н опустился на войлок, но смотрел не на Диогена, а на кисти своих рук, — давняя привычка. Опять они сидели рядом, как когда-то на асфальте. И на теплой трубе коллектора в их тесном подземелье.
— Угадай, кто меня сюда прислал?
— Матвей Исаакович, больше некому...
— Правильно.
— Но здесь тебе не место. Это человеческое дело. Неужели не нашлось подходящей кандидатуры? Я полагаю, грешников, готовых пройти очищение, столько, что хоть конкурс устраивай.
— Был, был один славный человечек... — Диоген зевнул и почесал горло под давно небритым подбородком. — Но ты же знаешь, что даже в самом лучшем компьютере случаются сбои. Парень не смог пережить свою драму — запил. Причем так круто... Никто на это не рассчитывал, дублера не готовили. Пришлось мне подключаться.
— Значит, и здесь без Сатаны не обошлось?
Диоген взглянул на него внимательно. Затем его губы растянула улыбка.
— Мысль интересная... — Он помедлил — и утвердительно кивнул. — Его почерк.
Только теперь Н заметил, что с храмом что-то происходит. Он как бы отделялся от Н. Становился чужим. Они стирают храм из моей эмоциональной памяти, понял Н. Вот для чего я сегодня здесь...
Проверить эту гипотезу было несложно. Днем он посетил свою клинику, и пережил такое щемящее, такое сладостное чувство... Оно было! Оно несомненно было! Он еще пожалел тогда, что не может смягчить это чувство слезами, потому что смерть забрала у него физическое тело, а с ним — и глаза, и слезы... Это было! — он так ясно это помнит — а сейчас вместо живого чувства осталась только память о нем. Ничем не окрашенная информация. Ну — побывал в клинике, поконтачил с несколькими душами; ну и что?.. Выхолощенная информация, единственное место которой — в корзине.
Неужели от всей моей жизни... А как же Мария? Ведь она — от меня неотъемлема. Если они отнимут ее у меня — я опять стану душевным уродом. И когда родится мой сын...
Если и это у меня отнимут — тогда ради чего я жил? Зачем болел душой, отдавая все, что мог отдать, каждому больному? Зачем строил храм? Зачем вчера тащил сюда крест? — ведь я же знал, что заплачу за это столько, что после уже нечем будет жить... Неужели я ошибался, полагая, что только пережитое остается тебе навсегда? Не знаю, для чего, но я создал — из своих поступков — целый мир. И где же он теперь?..
Н знал, что ответ недоступен, но почему-то бился, как бабочка об стекло. К тому же какая-то внешняя помеха отвлекала, сбивала мысли. Ну конечно — голос Диогена...
— ...ты не убедил Матвея. Он возвратился от тебя в великом сомнении. Он ведь технарь — и потому экстраполирует любой процесс, живет завтрашним днем, хотя и не осознает этого...
— Он другой, — каким-то деревянным голосом возразил Н. Это была попытка отвлечься разговором. Попытка нереальная: Н оставался бабочкой за стеклом.
— Нет. Матвей только пытается быть другим. Пытается найти такой путь, где можно уберечь душу, не травмировать ее. Но! — Диоген артистично развел свои ручки: он не скрывал, что развлекается. — Такого пути нет!
— Он другой, — все тем же деревянным голосом повторил Н. — Если бы ты был человеком — ты бы понял, что я имею в виду.
— Ах, какие мы сложные! — засмеялся Диоген. — Дорогой мой, не забывай, что это я накопал ту глину, из которой Господь вас вылепил. Кстати — я был при этом. Наблюдал, так сказать, творческий процесс. А потом и сам подключился: Господь не хотел марать руки, программировать темную сторону вашей сущности, и передоверил это мне. Потом он пожалел, что не проконтролировал мою работу, и я получил изрядный нагоняй... Но поезд уже ушел!