Храм
Шрифт:
Н почему-то вдруг вспомнил корову и собаку. Теми же глазами на него смотрел и Матвей Исаакович. На мне была печать, подумал он.
— Печать — это метафора, — сказал Диоген, возвращаясь к своему обычному тону. Ну конечно — ведь он читает мои мысли, как я об этом мог забыть, подумал Н. Он все обо мне знает: и нынешнее, и прошлое, и будущее. Зачем это ему? И зачем он тратит на меня свое время? Впрочем — для него ведь не существует времени...
— Печать — это метафора, — повторил Диоген, — и как в каждой метафоре — в ней есть все, а это значит — и ничего. Это мы ее наполняем. Собой.
Теперь Диоген смотрел куда-то мимо, да и думал об ином. Н проследил
— На деле все проще, — сказал Диоген. — Когда человек болен — или должен уйти из жизни — его аура меняет структуру. А значит и цвет. Это общеизвестно, хотя видят это немногие. Куда больше людей, которые способны это почувствовать. Но для этого их собственная аура должна быть больше их тела (ведь нужен контакт и сопоставление волн), а их душа должна воспринимать другую душу, как себя. Для Матвея ты был больше, чем Строитель. Ты был его проводником к Господу, может быть единственным шансом обрести покой. Поэтому не было дня, чтобы он не вспоминал о тебе. Поэтому он впустил тебя в свою душу. Поэтому он почувствовал обращенный на тебя взгляд Смерти.
Диоген порылся в своем тинейджеровском рюкзачке, подобранном на свалке, достал из него две небольших жестяных банки и несколько кистей.
— Скоро здесь появятся любопытные, — сказал он. — Пусть они найдут то, что ищут. — Диоген ухмыльнулся. — Жизнь пресна без чуда. Оно как соль. Только чудо убеждает людей, что их жизнь имеет смысл... Подержи кисти.
Пока они шли к пустой стене, Диоген взбалтывал обе банки. Возле стены он примерился, склонив голову набок, затем одну банку поставил на пол, другую открыл, понюхал, удовлетворенно кивнул:
— Красители замечательные. Впитываются в грунт, как вода в сахар. Сверху ничего, фактура прежняя, цвет мерцает изнутри... Древний рецепт. — Он взглянул на Н. — Хочешь намалевать сам?
В этом не было смысла — ведь они все стирают. И от этого творческого переживания уже через минуту не останется и следа.
— Я не умею, — сказал Н.
— Да чего тут уметь? — макаешь и мажешь. Вот погляди. — Диоген выбрал кисть, проверил ворс, пожаловался: «Химия... Скоро ничего настоящего не добудешь...» Аккуратно обмакнул кисть в краску, отжал краем банки излишек — и провел уверенную линию. Мастер. — Ну так что?
— Я так не смогу... Мне вот что интересно: тебя удивило предложение Матвея Исааковича?
— Нисколько! — Фигура черного ангела проступала на стене все отчетливей. — Он ведь руководствовался не мыслью, а чувством. Как художник. Правда, его первое, импульсивное действие было банальным... — Диоген отступил на три шага, опять склонил голову набок и удовлетворенно кивнул. Только после этого взглянул на Н. — Я имею в виду его приезд сюда. И предложение насчет охраны. — Диоген опять подступил к стене. — Но потом интуиция подсказала ему идеальное решение: послать меня. Если бы он рассуждал — он никогда бы этого не сделал. Посуди сам: что может какой-то бомж?.. Но он почувствовал, что я — именно тот камень, который может удержать конструкцию, сохранить ее status quo... Разумеется, в нашей конторе был на него расчет, но не в тот момент, погодя. Я даже собираться не начинал. А он упредил. — Диоген опять мельком взглянул на Н. В его глазах было одобрение. — Как люди растут!.. Матвей так загорелся этой идеей, что был готов отправить меня вертолетом. Ну как я мог ему сказать, что должен появиться здесь только этой ночью?..
– И как же ты отбрехался?
—
— Догадываюсь: ты сказал ему, что надлежит выполнить ритуал?
— Вот-вот. Ведь сам все знаешь. Когда я произнес это волшебное слово — дальше можно было не продолжать.
Это так напоминало их прежнее общение... Правда, тогда я был немым, вспомнил Н. Но в общении с Диогеном я ни разу не почувствовал этого. Сейчас мне кажется, что мы беседовали... я уже не помню — о чем, но ведь что-то грузило мою душу, и это нужно было выговорить... Припоминаю: я думал — а он говорил, как бы отвечая на мои мысли, и как-то так получилось, что я ни разу не удивился синхронности этого процесса, воспринимал его, как нечто, само собою разумеющееся...
Что-то растаяло в Н — и он взглянул на Диогена прежними глазами. Это длилось какой-то миг — но это было. Волна поднялась в душе Н, и на этот миг он забыл, с кем имеет дело. Это был Диоген, просто Диоген. Как же я рад тебя видеть, мой милый!.. Но затем он опомнился.
Пройдет минута — или пять минут — или миг — и они сотрут во мне и это чувство. Все сотрут — от начала и до конца. Неужели и Марию, и сына?..
Кстати, у меня к тебе есть предложение, — сказал Диоген. — Не знаю, что из этого получится, но я могу замолвить за тебя словечко.
— Что ты имеешь в виду?
— Тебе все равно возвращаться на землю: ты продвинут, представляешь определенную ценность; такие фигуры должны быть в игре. Поэтому для тебя — чтобы тебя вновь очеловечить — будет подобран перспективный плод. Простые, но здоровые родители: без дефектов ДНК и души, энергетически полноценные. Чтобы не зависеть от случая, чтобы качественное зерно упало в благодатную почву. — Он опять взглянул на Н. — Ты меня невнимательно слушаешь.
— Нет-нет, продолжай, — сказал Н.— Я слежу за твоей мыслью: ты имеешь в виду прогресс.
— Ну, не так грубо...
— Говори по сути.
— Как тебе такой вариант: а что, если тебя внедрить в плод, который носит Мария? Это решает твои проблемы: ты будешь в теле своего сына, одно целое с ним...
— Нет.
— И Мария будет все время рядом...
Он уже сказал «нет» — и потому повторять не стал. Его «нет» было импульсивным, как на удар электрического тока. Сказал без раздумий; теперь — для себя — можно было это «нет» обосновать. Хотя о чем тут думать? Удивительно было другое: с чего я решил, спросил себя Н, что после смерти все станет проще? И разве — увидав на войлоке Диогена — и поняв, кто он, — разве я не ощущал — с первой же минуты, — разве я не чувствовал, что просто мы не разойдемся, что непременно что-то должно произойти? Я не представлял, что это будет, но ждал... И вот — дождался. Вот оно. То, ради чего тебя сюда привели. Искушение.
— Я не хочу тебе мешать, — сказал Н.
Первое, что он увидал, когда оказался снаружи, — взошла луна. Небо стало еще прозрачней, звезды — еще ближе. Луна не засвечивала их; она лежала на горизонте и стелила по росе сверкающую дорожку. Если бы захотелось, если бы я пошел по ней — уже через мгновение я был бы на Луне, подумал Н. Сейчас я бы это смог. Но зачем? Ведь меня ждет сын. Он хочет почувствовать меня рядом, хочет почувствовать мою руку, под которой ему будет так хорошо, так покойно... Потерпи, никуда я от тебя не денусь.