Храни её
Шрифт:
— Что стало с дядей?
— Отправился греться на солнышке, как я тебе и сказал. Умер три года назад.
— А мастерская?
Франческо пригубил спиртное, слизнул кончиком языка крупинки сахара с губы и отставил чашку.
— Мы купили ее у него. Он заставил нас поклясться, что мы никогда не продадим ее тебе. И я не нарушил это условие, поскольку отдал тебе мастерскую даром.
— Почему?
— Во-первых, потому что я всегда считал, что ты талантлив и твой талант пойдет нам на пользу. Но прежде всего, не стану скрывать, потому что Виола сказала мне в больнице, что вы друзья.
— А я, представь себе, это знаю.
— А я знаю, что ты знаешь, — ответил он, улыбаясь. —
— Ты хочешь сказать, чтобы присматривать за ней?
Франческо глубоко вздохнул:
— Я люблю сестру, Мимо. Не заблуждайся. Но она сложный человек.
— Напротив, очень простой.
— Как быть простым, если запоминаешь абсолютно все, что прочел, с тех пор, как стал читать? А она научилась читать в три года. А если бы вокруг тебя устраивали целый цирк, демонстрировали гостям, как дрессированного мишку, вытаскивали из постели в четыре утра, просто использовали?
— Ты сам вытащил меня из постели в четыре утра и просто используешь.
— Не умничай. Проблема, кстати, не в памяти Виолы. Проблема в том, что она понимала все прочитанное еще в том возрасте, когда другие думают о куклах и нарядах. Моя сестра, несомненно, самый умный человек, которого я знаю, наравне с кардиналом Пачелли. А монсеньор Пачелли, скорее всего, будет папой, если правильно разыграет карты. К сожалению, Виола не может стать папой римским или летчиком, как бы страстно она того ни желала. Я не говорю, что лет через тридцать-сорок ей не найдется места в этом мире. Но сегодня в нашей семье у нее своя роль. Пусть не та, к которой она стремилась. У каждого — своя роль.
— Чем же ты недоволен? Она играет свою роль отлично.
— Действительно. Виола сумела повзрослеть. Что не меняет того факта, что ты нужен нам сегодня — и ради нее тоже. Кампана скажет полиции, что был с тобой. Поступай как хочешь.
На следующий день утром в дверь моего кабинета постучала полиция. Я открыл и удивился: «Что я делал накануне? Так, дайте подумать. Я весь день работал, а вечер провел со своим другом Ринальдо. Да, с Ринальдо Кампана, а что?» Карабинеры ушли совершенно довольные, и больше мы никогда не упоминали об этой истории. Меня злило, что я помог этому ублюдку выкарабкаться, но я быстро убедил себя, что все сделано ради Виолы, чтобы избавить ее от нового унижения. Но я сделал это из страха, что иначе иссякнут заказы. Хотел сохранить все, чего добился, ничем не спугнуть восхождение, купленное дорогой ценой. Вот так я осуществил свою самую нелепую, самую заветную мечту. Я стал одним из Орсини.
«Ну, сначала я посмотрел на эту статую, она красивая, конечно, хотя, так-то подумать, что я в этом смыслю? Пошел я на нее взглянуть, потому как о ней говорили в городе, я-то в искусстве не сильно разбираюсь, но тут воскресенье, всяко идти к мессе, так отчего не взглянуть, раз она все равно там стоит? Я и подумал, что вот красивая статуя. А дальше смотрю на нее, и внутри что-то делается, прямо в жар меня бросило, я даже пошел наружу отдышаться. Сразу-то я и не подумал, что дело в ней, а потом прочел в газетах истории, как со мной. Вот, значит, я и пришел вам все рассказать, падре, как и просил монсеньор епископ». (Свидетельство Николы С., Флоренция, 24 июня 1948 г.)
Церковные власти, как сообщается в монографии профессора Уильямса, собрали ровно двести семнадцать спонтанных жалоб и почти в два раза больше показаний после того, как конгрегация Священной канцелярии открыла официальное расследование. Важно отметить, что подавляющее большинство публики, прошедшей
Флорентийская епархия, где сначала выставили скульптуру Виталиани, первое время считала, что все подстроено кем-то из бывших соперников скульптора: Мимо Виталиани провел несколько бурных месяцев в мастерской Филиппо Метти. Затем подумали о феномене коллективной истерии. Но когда в течение месяца после открытия «Пьеты» на нее поступило около сорока жалоб, скульптуру было решено переместить. Художественное совершенство работы требовало ее включения в коллекции Ватикана, но и там через несколько недель начались жалобы, в том числе со стороны иностранных туристов, не говоривших по-итальянски и заведомо не знавших о флорентийских инцидентах.
Выборка из шестисот человек не позволяет сделать полноценную статистическую разбивку. Но при экстраполяции данных видно, что ни возраст, ни пол, ни происхождение не влияют на чувствительность к «Пьете» Виталиани.
После нескольких месяцев экспонирования в Ватикане работу спустили в запасники до проведения более подробных исследований. К работе привлекли искусствоведов, скульпторов, археологов и других экспертов. Результаты были сопоставлены и обобщены профессором Уильямсом. Но, как говорится, ум хорошо, а два лучше, и сам себе не поможешь — никто не поможет: церковные власти обратились также к эксперту другого рода, Канди-до Амантини, официальному экзорцисту Ватикана.
Nunc effunde eam virtutem quae a te est…
Третье сентября 1938 года.
…Principalis Spiritus quem dedisti dilecto filio tuo Jesu Christo…
Франческо, простертый на мраморе с руками, раскинутыми крестом.
Монсеньор Пачелли, весь окровавленный.
…Quod donavit Sanctis Apostolis, ecclesiam per Singula Loca Sancificationem Tuam…
И я, с первым седым волосом на голове. Невозможно думать ни о чем другом, несмотря на величественность собора, несмотря на стоящую в нескольких метрах от меня прекраснейшую статую всех времен — «Пьету» Микеланджело Буонарроти. Дурацкая седая волосина. Мне всего тридцать четыре. Неужели нельзя было избавить меня хотя бы от этого, Господи?
…In gloriam et laudem indeficientem nomini tuo.
Епископ Пачелли делает шаг назад, его красная ряса, цвета Страстей, цвета крови, пролитой Спасителем, едва шелестит. Франческо встает, подставляет голову под бесчисленное множество рук, накладываемых прелатами, на него возлагают митру, ему вручают посох, надевают на палец кольцо. Он встает и занимает свое место на кафедре.
Франческо Орсини рукоположен в сан епископа в Риме третьего сентября 1938 года. Савонскую епархию теперь возглавит местный.