Храни её
Шрифт:
Вечером семейство Орсини собирается за ужином. Я приглашен, ибо теперь я думаю, ем и живу как Орсини. Кафе «Фаралья», отправная точка стольких развратных ночей, уже несколько лет как закрыто, и мы встречаемся в отдельном салоне отеля «Инджильтерра», где остановилась семья в полном составе. Присутствует маркиз, несмотря на его состояние, хотя нет полной уверенности, что он понимает происходящее, а также маркиза, Стефано, Франческо, Кампана и Виола. Последняя весь день с восторгом осматривала город, и я с изумлением узнал, что она вообще не покидала Пьетра-д’Альба, разве что только ездила в Милан, где провела больше времени в больнице,
Когда мы расселись по местам в салоне отеля «Инджильтерра», Виола была мрачна, как в худшие дни.
— Ты читал газету? — спросила она меня.
— Нет. Я газет не читаю.
— Я забыла: политика тебя не интересует.
Политика — одна из немногих областей, где Виоле катастрофически не хватало такта — она всегда лезла в драку, шла напролом, как разъяренный бык. Я ответил улыбкой, потому что в тот день драка в мои планы не входила.
— Что пишут в газете?
— Ничего, — ответила Виола. — Вообще ничего.
Она дернула салфетку, резко развернула. Стефано явился в черной форме Moschettieri del Duce, мушкетеров дуче, элитного полка, служившего почетным караулом Муссолини. При виде мундира Виола помрачнела еще больше. Служба в этом зловещем мушкетерском полку была добровольной, Стефано рассматривал ее как стратегический шахматный ход — он искал продвижения по линии министерства внутренних дел. Вечер, несмотря ни на что, начался хорошо. Нам подавали все, что можно было испечь, зажарить, изготовить на гриле, сопровождая все отличным монтепульчано. Абруццо между двумя землетрясениями умудрялся производить хорошее вино.
Кампана после «той истории» вел себя не так нагло. Он меньше хвастался успехами, но любезней от этого не стал. Он молча жевал, сидя рядом с женой, его губы лоснились от подливы, на меня он старался не смотреть и криво лыбился, нечаянно встретив мой взгляд. Периодически поглядывал на часы, как будто его ждали в другом месте, — avvocato наверняка возобновил свои ночные интрижки. Виола ела мало и все время смотрела на Стефано. Я чувствовал, что напряжение растет, и боялся, что Виола с ее изобретательностью устроит какую-нибудь новую катастрофу.
Перед самым десертом она окликнула официанта, который пришел забрать у нас тарелки:
— Простите, дорогой друг. Мне показалось, я уловила у вас небольшой акцент. Откуда вы родом?
— Я немец, синьора.
— Немец. Ясно. А вы, случайно, не еврей?
За столом повисла оглушительная тишина. Официант ошарашенно смотрел на Виолу.
— Нет, сударыня.
— Вот и отлично, вот и отлично. Потому что присутствующий здесь мой брат, — она указала на Стефано, — влиятельный член правительства. И это самое правительство вчера и позавчера приняло указы, направленные против евреев, и особенно евреев-иностранцев, поскольку в них сочетаются два порока. Видите ли, правительство объяснило нам, что семитская
Официант удалился в той же мертвой тишине. Стефано встал, красный, как пион, закрыл дверь и бросился к сестре:
— Что за муха тебя укусила?
Как только он схватил Виолу за руку, я встал. Франческо с живостью, неожиданной для человека, посвятившего жизнь молитве, в ту же минуту оказался рядом с братом.
— Сядь, Стефано. Всё в порядке.
Брат замер, судорожно дергая подбородком, затем вернулся на свое место напротив Виолы. Он выпил большой бокал вина.
— Все в порядке — как же! Эта дура даже не знает, о чем говорит.
— Неужели? — произнесла Виола. — Эта дура неправа? Это не вы опубликовали за последние три дня два декрета, озаглавленные: «Меры по защите расы в фашистской школе» и «Меры, направленные против евреев-иностранцев»? Не вы запретили смешанные браки? Не вы собираетесь увольнять учителей семитской расы?
— Это всего лишь политика!
— Виола, дорогая, — вмешался Кампана примирительно, — ты ничего не смыслишь в политике.
— Это важно для укрепления отношений с Германией, — продолжил Стефано, обращаясь к отцу, как будто именно его хотел убедить. — Мы сами ничего не имеем против евреев. Все останется только на словах. Вот возьми хоть Маргариту Сарфатти, бывшую любовницу дуче, — она еврейка! Я сам общался с еврейками, и часто с большим удовольствием. Правительство вовсе не намерено преследовать евреев.
— Ты лжешь, — возразила Виола. — Может, ты искренне заблуждаешься, но все равно это неправда. Вы все лжете.
Она сидела вполоборота к Кампане, и тот принял ее слова на свой счет.
— Я что, лгал тебе?
Виола засмеялась:
— С чего начать? С обещанной поездки в Соединенные Штаты? Обещанной пятнадцать лет назад?
— Так вот чего ты хочешь? Поехать в Штаты? Прекрасно. — Кампана отодвинул стул и вышел, еще более усилив общее смятение.
Маркиз срыгнул, и все резко бросились помогать, вытирать, усаживать получше, смотрели только на него и громко отмечали, как он отлично провел сегодня время, как он должен гордиться своим Франческо: «Ведь ты правда им очень гордишься?» — и все наперебой говорили с ним, как с малым ребенком.
Затем Кампана вернулся, сел и гордо посмотрел на Виолу:
— Будь готова через два дня. Обещаю: не пройдет и недели, как ты будешь шагать по улице, чертовски похожей на американскую!
Такого оборота Виола не ожидала. В ее глазах читалась вечная борьба: ребенок готов запрыгать от радости и вдруг спохватывается, что вообще-то он на всех обижен. Она спросила почти агрессивно:
— А Мимо может поехать? У него хватит денег оплатить поездку.
— Мимо может поехать, и ему не нужно будет платить.
Когда в тот вечер я вернулся домой, под ложечкой странно свербело, и это не имело никакого отношения к предстоящей поездке. Перед расставанием Виола сунула мне в руки первую страницу «Коррьеры».
Я остановился перед зеркалом, единственным предметом мебели в моей спальне, помимо кровати. Тем самым зеркалом, которое утром, когда я готовился к рукоположению Франческо, показало мне седой волос на голове. Когда я раздевался, из кармана выпала страница газеты и скользнула на пол. Статью читать не пришлось, хватило одного названия. «Совет министров утвердил законы о защите расы». Я посмотрел, нет ли еще седых волос, нашел два и вдобавок несколько седых волосинок на теле. Я как-то незаметно поплотнел с годами. «Совет министров утвердил законы о защите расы».