Хранитель

Голотвина Ольга Владимировна

–  Слышал, - дрогнувшим голосом ответил Орешек.
– Лучший театр в Грайане. Тебя, коряга кривая, к сцене и близко не подпустили бы.

Старуха замахнулась на связанного пленника… но не ударила, опустила руку. Лицо словно озарилось мягким светом.

–  Ну, я тогда моложе была… красивая такая… В «Принце-изгнаннике» играла. Моим партнером был сам Раушарни Огненный Голос!

–  Вей-о! И кого ты там играла? Четырнадцатую прислужницу королевы Арфины?

–  Дурак! Говорят тебе -

молодая была, стройная, пышноволосая… Играла Прекрасную Луанни.

–  Ой, не могу! Ой, ты и врать, бабуся!.. Какая б ты там молодая ни была, но Луанни - это ж такая роль!.. Жабу тебе болотную играть, а не Песню Флейты!

Почернев от гнева, старуха бросила руку на рукоять кистеня, торчащего из-за пояса:

–  Ты, ублюдок чумной крысы! Ты что там вякаешь? Я твой поганый язык с корнем выдеру и ножом к стене приколю!

Ингила отпрянула, а Орешек, неустрашимый до наглости, просиял улыбкой навстречу разгневанной разбойнице:

–  Великолепно! Монолог в духе нежной и кроткой Луанни! Какое интересное прочтение роли! Еще кистень выхвати и над головой помаши! Жаль, Раушарни не видит!

Бабка недобро сощурилась:

–  Ах так? Тебе надо - в духе Луанни?.. Ладно, гаденыщ получай!

Она убрала руку с оружия, выпрямилась, взгляд уплыл куда-то поверх голов… И в воздухе затрепетал голос - нежный, глубокий, полный сердечной боли:

Нет, мой любимый, не проси, не надо!

Не страх в моих словах, и не гордыня,

И не наивная девичья слабость…

Чтоб быть с тобой, прошла б я босиком

По снегу или углям раскаленным!

Но плата непомерная за счастье -

Своей любовью мир тебе затмить,

Из нежных слов и ласк соткать тенета

И спутать крылья сильные твои!

Враги считают, что глупа Луанни,

Годится лишь на роль приманки сладкой,

Чтоб в клетку заманить тебя… Постой,

Дай мне договорить! Ведь поцелуи

Твои лишат решимости меня…

Отвага тает… Путаются мысли…

Прощай! Взгляни туда, на горизонт!

Ты видишь, там рассветная полоска

Так ярко и победно заалела?

Пусть так же солнце славы и величья

Разгонит ночь судьбы твоей жестокой!

В седло, мой принц! В бессмертие скачи!

Женщина смолкла, словно обессилев в борьбе с собой И тут же ей ответил мужской голос: низкий, хрипловатый, изнемогающий от страсти:

Но если власть, и слава, и величье

Не стоят слезки девочки моей,

Грустящей тихо у ручья лесного?..

Ты говоришь, любовь твоя - приманка?

Злорадный смех врагов тебя тревожит?

Но кто они для нас с тобой, Луанни?

Так… стайка пауков из темной щели…

Моя красавица, во всех балладах

Звенят слова: «Любовь костром пылает».

Избитая,

затасканная фраза…

А я сегодня понял: да, костром!

Смотри, Луанни, как я в это пламя

Бросаю без тоски, без сожаленья

Мечты, что в черном холоде изгнанья

Спасали от отчаянья и боли!

Бросаю замыслы, что и меня

Порой пугали царственным размахом,

Бросаю память о печальном детстве,

Об одинокой юности… В огонь!..

А это что?.. Жемчужина ценнее,

Чем все, что я швырнул в костер любви:

Месть за отца… Смотри, моя Луанни:

Рука не дрогнет… На костер ее,

Кровавую, жестокую химеру!..

Ну вот и все. Теперь я чист, Луанни.

Я - это я. Без мишуры, без блеска.

Я остаюсь у нашего ручья…

Женщина, которую сейчас нельзя было назвать старухой, вгляделась в лицо мужчины так, словно ничего дороже ей в жизни видеть не приходилось и не придется, и ответила:

Нет, милый! Память, и мечты о славе,

И жажда мести, что меня пугает,

В огне любви великой не исчезнут…

А знаешь, почему? Все это - ты!

«Я - это я», - сказал ты… Нет, любимый!

Не сможешь ты самим собой остаться,

Отвергнув все, чем жил, страдал, дышал!

Ты не судьбу сейчас приносишь в жертву -

Ты разрушаешь самого себя!

В развалины души ворвется стужа,

Любовь умрет - поверь, мой ненаглядный!

А это страшный грех - убить любовь!

Уж лучше за спиной оставь Луанни,

Забудь свою «девчонку у ручья».

Как сор, швырни в траву воспоминанья!

Я соберу их - каждое мгновенье!
–

И буду помнить, помнить за двоих!..

Отзвучали последние слова, на поляне воцарилась тишина. Ее разбили звонкие хлопки в ладоши.

–  Молодцы!
– пронзительно закричала Ингила.
– Ох, какие молодцы!..

Старуха и Орешек, как по команде, обернулись к своей маленькой «публике» и величественно кивнули. Связанный по рукам и ногам Орешек при этом выглядел весьма комично, но не замечал этого.

–  У меня было такое платье… - блаженно улыбнулась старуха.
– Белое, с огромными васильками… Я сидела в траве, вокруг были такие ромашки… А Раушарни стоял рядом…

–  Во имя Хозяйки Зла!
– заявил вдруг Орешек с явным отвращением.
– А я-то, дурак, почти поверил, что ты и впрямь играла Луанни…

Обе женщины с негодованием уставились на грубияна.

–  Да, ты могла бы сыграть, - с полупрезрительной снисходительностью протянул Орешек.
– У тебя неплохо получается… выразительно… но надо же чувствовать сцену! Травка… Ромашки… Когда эту пьесу играли мы - усаживали Луанни на большой валун!