Хранители Молнии
Шрифт:
— Иначе.
— Тогда в твоей стране, наверное, и в самом деле невесело. Говоря так, я не хочу тебя обидеть.
— Я и не обижаюсь. Ты сказала правду.
— Может быть, тебе стоит перебраться сюда и раскинуть свой лагерь здесь?
Он не был уверен, приглашением ли это прозвучало.
— Это было бы приятно, — ответил он. — Жаль, но я не могу.
— Что-то мешает тебе?
— Я не знаю, как перебраться в твою страну.
Она рассмеялась:
— Если захочется поразгадывать загадки, на тебя всегда можно рассчитывать. Как ты
— Я понимаю в этом не больше тебя. — Он посмотрел вниз, на громыхающую воду. — Я разбираюсь в своих проникновениях сюда не больше, чем река разбирается в том, куда течет. Даже меньше, потому что река всегда впадает в океан, и она вечна.
Женщина придвинулась ближе.
— Мы тоже вечны. Мы течем с рекой жизни. — Потянувшись к кошельку на поясе, она извлекла из него два камушка, круглых и гладких. — Я нашла их на берегу. — Она разжала ладонь, и камушки устремились вниз. — Теперь они опять одно с рекой, так же как мы с тобой — одно с рекой времени. Не кажется ли тебе, что здесь, на мосту, очень удачное место для нашей встречи?
— Не уверен, что понимаю, о чем ты.
— Неужели?
— То есть я чувствую, что в твоих словах есть правда, но их смысл от меня ускользает.
— Потянись глубже и поймешь.
— Но как это сделать?
— Не прилагай усилий, и все получится.
— Теперь уже ты говоришь загадками?
— Истина проста, это мы предпочитаем воспринимать ее как загадку. Понимание придет к тебе.
— Когда?
— Оно начинается с этого вопроса. Будь терпелив, чужестранец. — Она улыбнулась. — Я все еще называю тебя чужестранцем. Я не знаю твоего имени.
— Так же как и я твоего.
— Так как тебя зовут?
— Страйк.
— Страйк. Сильное имя. Оно хорошо тебе служит… Страйк, — повторяла она, будто пробуя имя на вкус. — Страйк…
— Страйк. Страйк. Страйк!
Его трясли.
— У-ум-м… Как… Как тебя зовут?
— Это я, Коилла. Да очнись же, Страйк!
Страйк заморгал и огляделся. Вернулось осознание того, где он находится.
Светает. Они в Скратче.
— У тебя странный вид, Страйк. Ты в порядке?
— Да… да. Просто… сон.
— Мне кажется, в последнее время ты часто их видишь… Кошмары?
— Нет. Очень далеко от кошмара. Всего лишь сон.
Дженнесте снились кровь, смерть, разрушение, страдание и отчаяние. Ей снилась похоть и то озарение, которая она несет.
Как, впрочем, и всегда.
Она проснулась в своем внутреннем святилище. Искалеченное тело человека — мужчины, почти юноши — лежало на алом алтаре посреди остатков ночного ритуала. Не обращая на него никакого внимания, Дженнеста поднялась и прикрыла наготу меховым плащом. Ее костюм завершила пара высоких кожаных сапог.
Рассвет едва зарделся, а у нее было незаконченное дело.
Когда она вышла из покоев, часовые-орки вытянулись по стойке «смирно».
— Пошли! —
Там, выстроившись стройными рядами, стояли несколько сот воинов ее оркской армии. Слушателями — ибо именно для того, чтобы слушать, они здесь и находились — были представители каждого полка. Так она могла быть уверена, что слово, которое им сейчас предстоит услышать, быстро распространится по всей орде.
Перед войсками располагался приземистый деревянный столб высотой с небольшое дерево. К нему ремнями был привязан солдат-орк. Почти до талии ему доходили вязанки хвороста и сухой щепы.
Генерал Мерсадион встретил Дженнесту поклоном. Выйдя вперед, он поднял пергамент на уровень глаза. Громоподобным голосом (именно за свой голос ему и была поручена столь непопулярная роль) он начал читать.
— По приказу Ее Императорского Величества Королевы Дженнесты пусть все узнают, что выяснил военный трибунал по случаю Крекнера, сержанта Имперской Орды.
Все глаза устремились на орка у столба.
— Обвинения, предъявляемые Крекнеру, заключаются в следующем: во-первых, он сознательно не повиновался приказу старшего офицера, и во-вторых, не повинуясь приказу, он проявил трусость перед лицом врага. Трибунал пришел к заключению, что его следует считать виновным в обоих преступлениях и наказать соответственно за каждое.
Генерал опустил пергамент. На площади царило мертвое молчание.
Мерсадион обратился к узнику:
— У тебя есть право последней апелляции к королеве. Используешь ли ты его?
— Да, — отвечал Крекнер. Его голос звучал громко и спокойно. Он с достоинством переносил испытание.
— Начинай, — сказал Мерсадион.
— Сержант повернул голову к Дженнесте:
— Что касается приказов, то в мои намерения вовсе не входило пренебрегать ими, мэм. Но нам приказали вступить в бой как раз в тот момент, когда наши товарищи лежали раненые, и им еще можно было помочь. Я задержался ровно настолько, сколько требовалось, чтобы остановить кровотечение у одного, и за это я прошу помилования. Я считаю, что приговор, который мне вынесли за это правонарушение, несправедлив.
Наверное, это была самая длинная и уж точно самая важная речь из всех произнесенных им в жизни. С ожиданием он смотрел на королеву.
Она продержала его и всех остальных в ожидании целых полминуты. Ее забавляло, что они воображают, будто она раздумывает, не помиловать ли его.
— Приказания отдаются для того, чтобы им повиновались, — объявила она. — Исключений быть не может, и уж разумеется, не во имя… сострадания. — Последнее слово она произнесла так, будто сам звук его ей противен. — В помиловании отказано. Приговор будет приведен в исполнение. Пусть твоя участь станет примером для всех.