Хранители
Шрифт:
– Пирсоны могли усыновить его.
– А вы? Вы не можете меня усыновить?
– Без согласия твоей тети – нет.
– Но она не хочет брать меня к себе! Она сама сказала!
– Это вовсе не значит, что она готова отдать тебя первому встречному. Может, она надеется, что все утрясется, и тогда заберет тебя.
– Давайте спросим ее. Я уверен, она согласится.
– Все не так просто… – мистер Кеннели замолчал. Роб ждал. – Мне кажется, это лучший выход. Там ты будешь в безопасности.
– В безопасности? Почему?
Мистер Кеннели хотел что-то сказать, но, словно споря с собой, покачал головой.
– Там
– Вы сказали «в безопасности».
– Не обращай внимания – просто с языка сорвалось.
Мистер Кеннели избегал взгляда мальчика и внезапно, несмотря на оправдания и уловки, Роб понял главное: мистер Кеннели не хотел брать его к себе. Роб вспомнил о той ночи, когда мистер Кеннели не вступился за его отца. Но теперь он не чувствовал ненависти, скорее – безысходность и отчаянное одиночество.
– Хорошо, мистер Кеннели, – сказал Роб.
Он уже повернулся, чтобы уйти, как мистер Кеннели крепко схватил его за плечи, повернул к себе и пристально посмотрел прямо в глаза:
– Это для твоего же блага, Роб. Поверь мне. Я не могу сейчас всего объяснить, но это для твоего же блага.
На экране головизора один из борцов сделал выпад, нанося удар, второй парировал и сам ударил в ответ. На сей раз удачно – его противник упал на шипы, нелепо взмахнув руками.
– Я пойду домой, – сказал Роб. – Надо успеть собраться.
2. «ПОЗОР ШКОЛЫ!»
Интернат находился на берегу Темзы. Спортивные площадки и голые, без архитектурных излишеств, здания учебных корпусов, выстроенные с унылом стиле конца двадцатого столетия, раскинулись кольцом вокруг более современных жилых корпусов – казарменно-строгих внутри, но снаружи – раскрашенных в яркие радостные тона. Роба поселили в корпусе G, небесно-голубого цвета, с широкими извилистыми оранжевыми полосами.
Первые несколько дней он никак не мог войти в колею – сказывалось и недавнее потрясение, и обилие новых впечатлений. День был заполнен до отказа. В половине седьмого воспитанников будили резкие позывные по трансляции; потом, после свалки в умывальных, нужно было успеть одеться и ровно в семь быть на спортплощадке. Идти до нее приходилось четверть мили, только корпус H был еще дальше. В семь начиналась перекличка. Опоздавшие даже на полминуты заносились в «черный список» и, в наказание, вечером должны были выполнять дополнительные гимнастические упражнения.
Завтрак начинался в восемь. Строго говоря, до завтрака воспитанникам полагалась получасовая утренняя разминка, но очень скоро становилось ясно, что если не хочешь остаться голодным, лучше занять очередь в столовую. Кроме того, что пища была скверно приготовлена, ее просто не хватало. Тем, кто стоял в «хвосте», доставалась лишь отвратительная комковатая овсянка на воде, половинка переваренного «резинового» яйца или полкотлетки. И даже не всегда – прозрачный ломтик хлеба. Старшеклассники пробивали дорогу к началу очереди в последнюю минуту, а малышам не оставалось ничего другого, как покорно ждать.
Утренние уроки начинались в 8-45 и продолжались до 12-30, потом – перерыв на обед и снова – очередь в столовую. Днем – спортивные занятия до 4-30, вечерние уроки с 5 до 7, и до 9 – свободное время. В 9
Понемногу Роб присмотрелся к своим соседям. В его дортуаре было тридцать мальчиков примерно одного возраста. В первую же ночь его насторожили странные звуки в дальнем конце комнаты: голоса, крики боли. Но тогда он слишком устал и не придал этому значения. На следующую ночь все повторилось и он понял, что происходит. Несколько старшеклассников издевались над каким-то несчастным мальчишкой. Роб слушал его крики и думал: «Вот Д'Артаньян не стал бы тихонько лежать в постели и терпеть такую несправедливость. Он бы проучил негодяев. Но разве найдешь среди этой дикой враждебной ватаги Портоса, Атоса и Арамиса?». Наконец, мучители ушли и засыпая, Роб еще слышал жалобные рыдания мальчика.
На утро перед уроком он спросил о ночном происшествии Перкинса, бледного рыженького мальчугана.
– Симмонс, что ли? Да его просто знакомят с Порядком.
– С порядком? – не понял Роб.
Перкинс объяснил, что это устрашающий ритуал, обязательный для всех новичков.
– Я тоже новенький, но со мной ничего не делали, – сказал Роб.
– Слишком новенький. Первые три недели не тронут. Погоди, и до тебя очередь дойдет.
– А что они делают? Вот с тобой что делали?
– Разное… – неопределенно ответил Перкинс. – Хуже всего, когда обвязали голову проволокой и стягивали. Я думал, у меня глаза вылезут.
– Так больно?
– Еще бы! Мой тебе совет – громко не кричи. Если совсем не будешь кричать, все равно заставят, только хуже будет. Завопишь слишком громко – станут мучить еще сильнее. Ну, а если чуть-чуть покричать, им быстро надоест – скучно.
Они вошли в кабинет истории техники. Учитель – маленький опрятный седой человек – заученной скороговоркой бубнил что-то о ракетах и космических полетах; один за другим мелькали слайды. Исчерпав тему, он лениво спросил, есть ли вопросы, вовсе не надеясь их услышать.
– Сейчас ракетные двигатели почти не применяются, правда? – спросил Роб.
Учитель взглянул на него с легким удивлением:
– Едва ли. Конечно, они используются на авиатреках, но по-настоящему полезного применения не находят.
– Но ведь ракеты были изобретены для межпланетных полетов. Это правда, сэр?
– Да.
– Тогда почему от них отказались? Люди летали на Луну, зонды достигали Марса…
Учитель ответил, чуть помедлив:
– Отказались, потому что сочли это бессмысленным, Рэндал. Рэндал, я не ошибся? Биллионы фунтов были выброшены на бесполезные проекты. Сегодня у нас другие цели. Счастье и достаток населения – вот к чему мы стремимся. Мы живем в более разумном, более упорядоченном мире, чем тот, в котором жили наши отцы. Теперь, если ваше тщеславие удовлетворено, мы вернемся к уроку. Гораздо более полезное изобретение человечества, усовершенствованный вариант которого применяется и по сей день, – двигатель внутреннего сгорания. Происхождение этого…