Храпешко
Шрифт:
— Папа, извини, но я думаю, что шедевры искусства должны быть одновременным сочетанием этих двух вещей. Кстати, как я вижу, в последнее время он живо интересуется нашими книгами и трактатами по искусству.
— Будет лучше, если такой художественный багаж, какой содержится в дыхании Храпешко, останется чистым и не тронутым теорией, потому что его дыхание имеет не местный, а универсальный характер. А он этого даже не осознает. Своим дыханием он может оживить душу Марии Магдалины и Кришны, и Будды. Не говоря уже о Тецкатлипоке, или как там его звали.
— Но, папа, ты говоришь об универсальности дыхания
— На самом деле дух материализуется через дыхание…
— Но, папа, послушай…
26.7
С одним знакомым Месмера, неким Джордано Джордани, он говорил, вернее, спорил о том, что во Вселенной существует некий магнетизм, который, к счастью, присутствует и в человеке, и что этот магнетизм может и должен найти свое выражение в искусстве.
— Вот, например, у меня есть работник, довольно тупой, но с большой художественной энергией в себе. Эта художественная энергия есть не что иное как воплощение в нем космического магнетизма. Понятно, что он абсолютно не подозревает об этом. И не должен, потому что пока это так, он может быть весьма полезным для искусства, над которым я сейчас работаю. Это новое искусство, которое охватит все и вся. И я думаю, вернее сказать, я глубоко убежден, что стекло может лучше всего выразить этот магнетизм, который вместе с дыханием попадает в него и его облагораживает. Но для этого нужна широкая грудь и хорошее дыхание, как у Храпешко. Мы ничего не знаем и ничего не можем… наши тела — обычные и смертные. Приходи как-нибудь ко мне, дружище, и я покажу тебе этого человека.
— А откуда он?
— Римляне называли это место ubi leones.
— Ясно.
27
После того, как Храпешко стал работать у Отто.
— Этого молодого человека, которого ты видишь здесь, зовут Миллефьори. Он из знаменитого семейства стеклодувов из Мурано, — сказал Отто Храпешко, представляя ему одного за другим двух художников, которые работали в мастерской, — …его настоящее имя не Миллефьори… когда ты выучишь итальянский, то тебе станет ясно, что для мужчины неприемлемо зваться именем, которое означает тысяча цветов. Но я сразу скажу тебе, что это прозвище он получил по самой известной в Мурано технике выработки тысячецветного стекла.
Миллефьори приветствовал новичка, прижав к правой груди металлическую трубку, как это делают швейцарские солдаты на службе Папы Римского.
— А вот этот рядом хочет, чтобы его называли просто Фриц, потому что по его фамилии можно понять, что он происходит из известного немецкого семейства Цейс, обессмертившего себя самыми различными открытиями в области оптики.
Храпешко улыбнулся, а Фриц, который совершенно не был расположен к шуткам, отвернулся и занялся своим делом.
— Этого человека зовут Храпешко. Его имя нам трудно выговорить, но завтра, когда Европа будет едина, нам придется привыкнуть к необычным именам. Как вы знаете, у этого парня широкая грудь и благословенное дыхание. Вот почему я взял его в качестве помощника.
Потом всем троим Отто сказал следующее:
— Мы начинаем новую эпоху в производстве художественного стекла… эпоху, в которой мы будем обращаться к нашим традициям, но в то же время будем внедрять и чужие идеи. Эпоху, в которой мы создадим нечто, что зовется мировым искусством. С этой целью мы здесь в скором времени еще раз попытаемся создать кубок властелинов, называемый diatretum, который никто не мог повторить, поскольку наша задача, то есть предназначение нас, немцев, в первую очередь, подтвердить наше славное художественное прошлое. Но этим мы сейчас не будем заниматься, потому что я планирую с этой целью пригласить одного профессора, который даст детальные объяснения по поводу этого кубка.
Затем он повернулся к стене, а потом опять к слушателям:
— По случаю наступающей новой эры я дам вам новые задания.
Ты, Фриц, немец, твоя рука ни разу не дрогнула.
Ты будешь гранильщиком!
Ты, Храпешко, с Балкан, у тебя мощная грудь.
Ты будешь выдувальщиком!
Ты, Миллефьори, итальянец.
Ты будешь дизайнером!
А я, великолепный Отто, буду давать вам указания по работе и буду придавать форму бесформенным и несовершенным творениям.
Так сказал мастер Отто Фрицу, Миллефьори и Храпешко, поставив перед ними далеко идущие задачи.
Отто нагнулся над отверстием, в которое были вставлены две длинные железные трубки и стал вынимать одну из них. Вытащив, он повернулся к остальным.
— То, что вы видите перед собой, это расплавленное солнце, отныне оно будет освещать наше воображение. Оно будет нашим товарным знаком. Здесь мы родимся и здесь мы умрем. В это расплавленное солнце Храпешко, и вы тоже, внесете свои мечты с помощью своего собственного дыхания. Но это (он понизил голос, чтобы его не услышали за пределами мастерской) мы будем делать тем способом, каким восточные мудрецы, йоги, индусы, брамины, буддисты… очищают свое дыхание.
— А христиане? — спросил Храпешко.
— Что христиане?
— Ну, христианское дыхание?
— Знаешь… — сказал Отто, немного подумав, что следует сказать, — я не вижу, каким образом дыхание христиан может помочь очистить душу и тело от злых мыслей…
— Путем молитвы… — сказан Храпешко.
— Ага! Значит, тут у нас религиозный фанатик? Храпешко замолчал, потому что не слишком хорошо понимал значение слова фанатик.
— Во всяком случае, я научу вас тому, что знаю, потому что ожидаю от вас того, что я от вас ожидаю.
Так говорил им Отто.
А теперь пойдемте поужинаем с бокалом белого леманского вина.
28
— Дыхание рождает жизнь!
Это все, что смог сказать себе Храпешко на следующий день, повторяя про себя слова Отто и растирая опухшие щеки, натруженную грудь и полузакрытыми глазами глядя на раскаленную лаву, которая мало-помалу раздувалась как воздушный шар.
— Дыхание рождает жизнь! Независимо от техники обработки — отливка, цилиндр, полумесяц…